Начальная   Активные туры   Карты    Форум    Фотогалерея   Библиотека   Снаряжение   Походы   Погода 
К Оглавлению
От автора
Мыс Айя. Был ли Гомер в Тавриде?
Ай-Тодор. Разговоры в зимнем море.
Ай-Петри. Обитель ветров.
Бойка. Предательство.
Большой каньон. Серебряный дворец (Сказание Туара).
Водопады Крыма. День рождения.
Демерджи. Огни Исар.
Долгоруковская яйла. Капище пещеры Ени-Сала 2.
Караби-яйла. Первоиследователь.
Кара-Даг. "Несси" в Крыму.
Качи-Кальон. Скит Анастасьи.
Кизил-Коба. Кизилкобинцы - древние жители пещеры.
Козьмо-Дамиановский монастырь. Напои меня, родник!
Керкинитида. Письмо Апатурия.
Мангуп. Голос готов. Потомок императора.
Неаполь скифский. Суд царицы Амаги. Стрелы Скилура. Скифы и царь Дарий. Ров потомков слепых. Погребальная дорога в Герры.
Палеокастрон. Поэзия ученого.
Пантикапей. Могила Спартака. Вал царя Асандра.
Парагильмен. Письма эмигрантки.
Роман-Кош. Серебряный олень.
Сокол. Мы встречаем Новый год.
Старый Крым. Защитник Каффы - князь из Газарата.
Сююрю-Кая. Пещера-призрак.
Учан-су-Исар. Мы идем по Таракташу.
Херсонес. Присяга Ксанафа. Меч Диофанта. Климент I и Херсонес. Константин Философ в Херсонесе. Крепкий сон Зенона. Знак Анастаса. Крещение князям Владимира. Колокол Херсонеса.
Чертова лестница. Засада по дороге на Харакс.
Чатыр-Даг. Черепа Чатыр-Дага.
Чуфут-Кале. Мавзолей Джанике-ханым. Встреча с Фирковичем.
Эски-Кермен. Осадный колодец.
  Керкинитида. Письмо Апатурия.

Керкинитида

Моим школьным и уличным товарищам пятидесятых годов, с кем пил сладкий и упоительный воздух молодости, моря и милой Евпатории, — посвящает автор
Что для нас 26 прошедших веков — просто долгое, длинное, древнее время, оно уже истекло, пропало, сгинуло, и в их череде сто лет воспринимаются теперь как один год. А вот вернуть в памяти мои 40 — 45 лет назад кажется немыслимым, неправдоподобным, будто они проходили в давнишнем и почти забытом сне. Но ведь они были, были, и если сравнивать с веками, то совсем недавно, может быть, позавчера. Жил я тогда в Евпатории по улице имени 25-летия Октября, рядом с военным училищем или штабом, перед входом в который стояли две старинные пушки на лафетах (сейчас они отвезены к краеведческому музею).
Летом мы с ребятами ходили купаться на Карантинный мыс. На самом его конце в море лежало разбитое ржавое судно — след недавно закончившейся войны. Мы перелезали через ограду военного санатория, где отдыхали и лечились туберкулезные дети (так мы их называли), проходили через тенистый парк, минуя расплывшиеся раскопы с задернованными камнями и грудами битой черепицы.
— Тут находился дворец царя Евпатора! — объяснял всезнающий Колька Абаленцев. Мы с сомнением оглядывали глубокие ямы, но возражать Кольке не могли: сами ничего не читали и не знали. Мы ложились на раскаленный песок, жарились на солнце и просили Кольку:
— Расскажи про Евпатора!
— Это был греческий царь... — и смолкал. Видно, больше Колька ничего не знал и не мог придумать. ... Эти размытые раскопы, затянутые песком и грунтом, притягивали меня с необъяснимой силой. Я часто задерживался, садился на край и пристально всматривался в белые и жёлтые камни. Кое-где прорисовывались толстая стена, развалившиеся постройки, ограды. Земля тяжело и загадочно дышала, будто хотела что-то мне рассказать, передать мучившую ее тайну. Мне чудилось, что она даже шевелилась, осыпаясь сухими струйками. А может, даже наоборот: она хотела от меня укрыть что-то свое, сокровенное и дорогое? Земля молчала, молчал и я. И все же между нами родилось какое-то молчаливое понимание и согласие. Ведь я мог спокойно спуститься вниз, как корни дерева, и лечь на постройки двадцатишестивековой давности. И дыхание камней с их вековым молчанием и теплом передавалось мне. И отчего-то думалось и мечталось здесь, на раскопах, легко и красиво. У нас, евпаторийских мальчишек, тогда были такие розовые и великие мечты, посылавшие нас на высочайшие вершины, в морские глубины и широты, в снежные и ледяные дали.
Потом пришли маленькие безлюдные комнаты и залы городского музея, страницы прочитанных книг, и из заброшенных раскопов стала "подниматься" Керкинитида — гордый греческий город на краю далекой ойкумены, стоявший против скифов, против воинственного собрата — Херсонеса.
Зимой Евпатория вымирала, сухие листья и стручки акаций шелестели по тротуарам, гонимые колючими ветрами. Однажды море замерзло у берега, точнее, бухту от Карантинного мыса до старого города покрыли куски льда. Наша мужская школа № 10 (тогда еще было раздельное обучение и мы называли ее по-старому — гимназия) находилась рядом с портом. После уроков мы вышли к набережной, и вдруг Витя Ворошилов, бросив портфель на землю, стал прыгать со льдины на льдину и уходить по ледяному припаю в море. Мы замерли от смелости одноклассника, и тут же начали говорить собравшимся зевакам и девчонкам из школы № 3 (она находилась напротив нашей гимназии):
— Это наш, из нашего б-Б, он геройский парень!
Будто это мы глотали горячую и головокружительную жуть, прыгая по льдинам, разламывающимся от тяжести тела и скользящим под январскую воду. Витька уходил все дальше и дальше. Я, прикованный, стоял на берегу, будто с тяжелыми гирями на ногах. Это чугунный страх держал и смеялся надо мной — слабеньким и хиленьким. Но потоптавшись несколько мгновений, я сбросил страшные гири и пошел взлетать над льдинами. Теперь-то я знаю: это боги Керкинитиды наградили меня волшебными крыльями и послали спасать оступившегося Витьку. Ведь они любили смелых мужчин-колонистов, основавших город, а Витька был отчаянный парень.
... Вот я среди молодых парней-греков, приплывших на одномачтовых парусниках из Милета, чтобы основать здесь новое поселение. С нами все далекое, ионическое, милетское — амфоры, орудия труда, обычаи, опыт, боги и даже символ — дельфин, его потом будут чеканить на керкинитидских монетах.
Морской путь первых колонистов Керкинитиды я повторил дважды, плавая на яхте к Южным Спора-дам, в дивную Ионию в Эгейском море. Все мое существо будто прокипело древнегреческой историей, морем, солью, островами, все стало близким и родным, как камни моей любимой Керкинитиды. Осколок горлышка амфоры с двумя ручками, поднятый Мишей Воробцом со дна моря, где потерпел крушение античный корабль, напоминает мне об остраконах — глиняных черепках, которыми голосовали греки в полисах с демократическим устройством.
Керкинитида прожила немного — около 400 лет — с VI по II век до нашей эры, но сохранившиеся архитектурно-археологические остатки города — уникальный памятник всей древнегреческой культуры. Ведь город не перестраивался, не переделывался ни римлянами, ни в средневековое время, как Херсонес. Земля бережно укрыла его в своих пластах, и ветры истории шумели в стороне, а оплывший холм Керкинитиды археологи уже в наше время искали сто лет. Сейчас раскопано всего лишь 4 процента всей территории Керкинитиды (в переводе Крабье место или Крабья бухта). Еще не найдено самое главное — центр города: агора с акрополем, храмами, пританием, с декретами, выбитыми на мраморе. Все лежит под спудом и ждет своего часа. И он придет. И заговорят тогда камни, колонны и стены античного города.
А пока скромные беседы с археологами ведут монеты, светильники, часть раскопанных домов. Меня как любителя особенно привлекают, удивляют и даже умиляют, например, оригинальные монеты-стрелы, монеты-рыбы, своеобразные денежные знаки. Монеты-стрелы — так греки вначале использовали настоящие скифские наконечники, а потом стали отливать их на монетном дворе. Монеты-дельфинчики связаны с почитанием Аполлона Дельфийского — главного божества Милета, покровителя мореплавания. А монеты-стрелы археологи связывают с культом Аполлона Врача, популярным в ранних ионийских колониях, покровителя и защитника колонистов.
Вот одно описание из пяти разновидностей керкинитидских монет. Голова Артемиды вправо с серьгами в ушах и ожерельем на шее, волосы богини собраны на затылке в пучок, под которым — колчан со стрелами. Над ней надпись "КЕР". Обратная сторона: олень с ветвистыми рогами влево с высоко поднятой правой ногой. Над ним или вокруг животного имя очередного магистрата — ГЕ, ЕРМА, КА.
Почему древние греки-колонисты выбрали для Керкинитиды именно эту часть берега? Специалисты-археологи в один голос утверждают, что естественные удобства, в первую очередь, служили мерилом для закладки города. Согласен, но мне кажется, что красота моря и песчаного мыса тоже послужила весомым аргументом в освоении красавицы-Керкинитиды. Это был город солнца, синего моря, светлого мира и священного огня, зажженного от очага Гестии (богини домашнего очага). Под водопадом солнца и синевы моря стояли на площадях Керкинитиды статуи священных богов и героев древней Греции. Мрамор, камень-известняк, бронза — они, будто живые, дышали вместе с людьми и пили чистый исцеляющий воздух, напоенный солью лиманов и степными травами, и радовались той далекой для нас и удивительной жизни, которую мы хотим разгадать, понять, осмыслить.
Только в Евпатории такой проникновенный, обворожительный аромат солнца, когда пахнут даже дома из ноздреватого ракушечника — желтоватого и светоносного. И всем очевидно, что красота Керкинитиды проросла своими семенами и корнями, родив такой же чудесный город — Евпаторию.
Есть один человек, который сейчас скептически читает мои строки — это археолог Вадим Кутайсов, написавший отличную книгу "Керкинитида" и получивший за нее Государственную премию Республики Крым. В ней он строго и четко изложил факты и научные данные об античном городе. Но ведь было у "папы" много сыновей — одни умные, другие шалопаи, трудолюбивые и разгильдяи. И наш учитель и отец — Олег Иванович Домбровский, руководитель археологического кружка, воспитал и вывел на жизненный путь многих пацанов. Среди них вдумчивый специалист Кутайсов и я, без добротной специальности, просто — бродяга.
Когда Вадим радовался и счастливо улыбался редкой находке — глиняному черепку в раскопе с письмом керкинитидца Апатурия Невмею, я гулял в компании "Апатурия" на традиционных сисси-тиях — обедах с друзьями на берегу моря близ Евпатории. Правда, общество наше было современное, но я закрывал глаза и словно воочию видел лик Апатурия в моем веселом друге — Анатолии Хабибове (об этом я написал историческую новеллу). Конечно, надо долго копать и копаться в истории 26 веков и отыскивать нашу родословную, но мы выходцы из Крыма.
Как-то мы с "Апатурием" попали в сказочный болгарский Несебр. Древние домики, облицованные дикарным камнем и деревом, с черепичными крышами, декоративно раскрашенные — маленькие архитектурные шедевры. И синее море вокруг аж до самого синего неба.
Бутылка "Бычьей крови", житейский философ "Апатурий", молчаливый "Невмений" (Жора Мартынчук) и я сидели на берегу среди громадной кучи пустых створок мидий. Советские туристы (тогда впервые целым теплоходом нас выпустили за кордон), обезумев от счастья, бегали по Несебру, фотографировались, покупали сувениры и дешевую обувь, а мы пили красную "Бычью кровь", легкую и хмельную.
— Но наша Керкинитида, пожалуй, не уступит по прелести и очарованию Несебру, жаль, что она скрыта под землей. И старая Евпатория тоже восхитительна, если бы не хрущевские пятиэтажки, — завел я разговор. — Помню даже старинные средневековые ворота при въезде в город и разрушенные по прихоти "начальника": они мешали заезжать автокрану.
— Молчи, хромой! — оборвал меня "Апатурий". — Смотри, болгары даже при коммунистах славно живут и великолепно обыгрывают старину, а мы все красоты под землей держим или безжалостно ломаем.
— Слушай, "Апатурий", а какой строй был в твое время? — сменил я тему.
— Демократический, и мы гордились им, потому что он был построен на началах равной активности, равной ответственности каждого гражданина за общее дело. И главное, мы все работали. Когда приближался враг, труд еще больше объединял нас, и мы строили вокруг города крепкие каменные стены и башни. Мы ценили разумность, равновесие, меру. Мы знали, что демократическое общественное устройство должно находиться в согласии с природой человека и не подавлять естественных человеческих стремлений. Мы ценили и силу страстей, и чувственные радости бытия.
— Томная и вычурная философия.
— Жили мы трудно, зато красиво. Архитектура, живопись, поэзия были с нами и в каждом из нас. А что сейчас?
— Любое время божественно — античное ли, современное, ведь главное у всех одно — это жизнь! Пусть наша жизнь скромна, но она есть, ее надо беречь, радоваться и удивляться каждому дню.
— А красота?
— Она с нами рядом. Вспомни, в какой гармонии солнце, море и лик Евпатории, а желтые камни Керкинитиды сверкают золотом, будто радуясь, что снова увидели и услышали Жизнь и Человека. А он ликует и восторженно вздыхает над каждым черепком античного города, особенно если там выцарапано всего лишь несколько слов, как, например, письмо Апатурия — Невмею.


Письмо Апатурия

Стояло жаркое лето, и традиционные сисситии — совместную трапезу — Апатурий уговорил гостей провести за городом на берегу моря.
— О варварах-скифах не беспокойтесь, сейчас они ведут себя тихо, мы платим им дань.
— А дым от костра не привлечет кочевников? — засомневался Антоний Халаджи, сухощавый грек с мускулистой развитой фигурой. В Керкинитиде его знали как мастера-гончара, державшего свою мастерскую и лавку. Еще Антоний имел страсть к цветам. Его дом круглый год благоухал ароматом красивейших цветов, одни распускались и увядали, на смену зацветали новые. Семена привозили Антонию с далекой Ионии, свято поддерживающей связь со своей керкинитидской апойкой, присылали из Ольвии и Херсонеса с купцами и деловыми людьми.
Антоний отлично плавал и нырял, ловил рыбу и был хорошим собеседником — с ним можно вести разговор на философские темы, обсуждать литературные произведения. У него прекрасный голос, и он хорошо пел греческие песни под аккомпанемент кефары. А главное, конечно, — Антоний выращивал на своей хоре хороший виноград и готовил чудесное вино.
— Недалеко фактория ольвийцев, и дым их очагов будет смешиваться с нашими кострами, — ответил Апатурий.
Были приглашены на сисситии и другие деловые люди Керкинитиды, друзья Апатурия. Агостедем — высокий худощавый любитель Гомера, красивых женщин и долгих застолий с чтением стихов. Агостедем держал в руках купеческие связи с Ольвией. Он часто плавал в соседний полис, отлично знал все цены на хлеб, вино, мясо. У него всегда можно было одолжить любую сумму денег — и керкинитидские монеты-стрелы, и ольвийские дельфинчики.
Фулопид-строитель мог за несколько дней со своими рабами выложить из местного камня хороший двухэтажный дом. Фулопид был тяжелый человек, говорил мало и все больше о камне, ордерах, колоннах и стенах, любил сытно поесть. Низкого роста, с широкими плечами и сильными руками, с тугим лицом, налитым кровью, узкими глазками, он смахивал на большую рыбину, выброшенную на берег и жадно глотавшую воздух, пищу, вино. Фулопид хорошо знал все окрестные каменоломни, где можно было недорого напилить ракушечник. Апатурий задумал большое строительство и пригласил Фулопида на сисситии, желая за кубком вина обговорить все строительные дела.
Загорелый и обветренный Арисвид, с густой черной бородой, словно кусок сандалового дерева, плавал капитаном на "Геспере", доставившем участников сисситии с гетерами на песчаный берег, где их ждал поверенный Апатурия, молодой и горячий Анакреон со слугами, заранее подготовивший место для отдыха. Письмо Апатурия
Три моряка просмоленного "Геспера", управляя носовыми веслами, осторожно подошли к берегу, спустив парус после того, как каменный якорь зацепился за песчаный грунт. Веселье, хохот, громкие выкрики и разговоры сопровождали высадку на берег, где слуги готовили угощение. Мужчины купались в теплом море, две красивых гетеры обтирали их простынями и покрывали оливковым маслом. Мужчины уже немолоды, давно живут в Керкинитиде, но телом еще крепки, а дух у греческих колонистов стойкий и жизнелюбивый, они всегда готовы к лишениям, испытаниям и труду. Сейчас выдался отдых, и мужчины весело смеялись, предвкушая вкуснейшую еду.
Апатурий хорошо подготовил сисстию — берег моря оказался уютным и красивым, словно его андром в доме с деревянными лежаками, устланными коврами, где перед каждым — сервированный столик-трапеза. Ели греки полулежа, облокотившись на левую руку, под спиной для удобства — подушки. Возлежание при еде, когда тело освобождено от лишних движений и скованности, позволяло концентрировать все внимание на занимательной беседе.
Первое блюдо из только что выловленного осетра.
— Уха с приправами, молодая икра, жареные куски рыбы с острыми специями! — объявил Апатурий. У него была страсть готовить рыбу самому, никому не доверяя.
Атлет Апатурий уже давно оставил спортивные состязания, но фигуру сохранил, занимаясь ежедневно физическим трудом. В молодости Апатурий — страстный драчун и забияка, мстительный и жестокий, с беспокойной судьбой, он — участник военных налетов на скифов. Его опасную судьбу воина перевернула прекрасная Минтея, керкинитидская красавица. Апатурий женился, родились сын и дочь, и он работал и работал на благо семьи, всю свою энергию отдавая предпринимательству. Сейчас он один из богатых и уважаемых граждан Керкинитиды.
Лик Апатурия разительно отличался от греков-соотечественников — светловолосый блондин, его родословная по материнской линии уходила к карийцам, разбитым греками. Мужчин-карий-цев всех перебили, а женщины стали женами завоевателей. Греки увели в рабство жен кариатов и не разрешили им снимать с себя длинные одежды, увековечив этим их рабство, обрекая нести тяжелую кару за позор разбитой общины. Позже архитекторы начали включать изваяния женщин в конструкции общественных зданий в виде подставок, несущих падающую на них тяжесть, и назвали их кариатидами.
Все женщины из рода Апатурия — мать, бабушка, прабабушка — были рыжеволосые, как язык огня. Из Милета род Апатурия ушел в поисках счастливой жизни на новой земле, на краю ойкумены. Дальше — скифы, снег и темнота неизведанного мира.
Апатурия деловая жизнь захватила целиком: рыбный промысел, засолка и продажа рыбы, обработка земли с хорошими хлебными урожаями, содержание тягловой силы — быков. Рабов он имел до сотни человек. Постоянные заботы о хозяйстве одолевали Апатурия, он только и думал о делах. Сюда, на сисси-тии должен явиться его управляющий Невмений для обсуждения рабочих вопросов, но он почему-то задерживался, и это раздражало Апатурия.
Зашел разговор о морских плаваниях и кораблях. Арисвид недавно приплывший из Милета, рассказывал о путешествии.
— Мы доставили в Керкинитиду 400 амфор с оливковым маслом, плыли очень быстро — все время дул попутный ветер.
— Твоя команда из трех мореходов, и вы управляетесь с кораблем?
— Конечно. Даже один вполне может справиться с парусом.
— А как вы питались в плавании?
— Почти то же, что и на суше: свежая рыба, вяленое мясо, виноград, инжир, чеснок. Слуга подал фаршированную птицу.
— Девочки, налейте нам неразбавленного вина, — попросил Фулопид.
— Геспер — божество вечерней зари. Отчего ты назвал так свой корабль?
— Однажды я стал свидетелем волшебства: зеленый луч, рождаемый в мерцающей мгле морских горизонтов, когда солнце на закате касается голубой грани. И теперь божество Геспер всегда со мной, ведь это оно направило свой магический луч на мой корабль и спасает его от бурь и потрясений.
— Прелестная история.
— Не узнаю тебя, Агостедем, ты еще не прочел ни одной строчки?
Атостедем счастливо улыбнулся — вспомнили о поэзии, и тут же продекламировал поэта Анакреонта:
Что же сухо в чаше дно? Наливай мне, мальчик резвый, Только пьяное вино Раствори водою трезвой. Мы не скифы, не люблю, Други, пьянствовать бесчинно:
Нет, за чашей я пою Иль беседую невинно.
Вторая часть обеда называлась симпосиумом и включала вино и десерт. На ней как раз и возникали различные дискуссии, воспоминания, споры, анекдоты и часто фривольные темы. Ведь жены и младшее поколение на сисситии не присутствовали.
— Кого изберем на симпосиуме председателем?
— Конечно, Агостедема! Будем слушать его застольные стихи и умеренно пить вино! — предложил Антоний.
Апатурий поднял краснофигурный кратер с изображением флейтистки между двух всадников — сосуд для смешивания вина с водой и передал Агостедему.
— Давай, поэт, размешивай вино, принесенное Антонием, с холодной колодезной водой. Апатурию явно не понравилось, что его не избрали председателем симпосиума, и злость промелькнула
в его интонации. Арисвиад, привозящий ему товар, хорошо знавший его характер, заметил это и сказал
глубокомысленно, как бы разговаривая сам с собой:
— Если злишься, значит, ты не прав, Апатурий!
— Согласен, дружище, сегодня я весь взвинченный и возбужденный.
— Отбрось в сторону свою злость и забудь о делах, у нас же дружеская беседа. Кликни Елену, лучшую гетеру в Керкинитиде, она сделает тебе массаж, и ты расслабишься.
— Так и поступлю. Елена, своими ласковыми руками сними усталость с моей головы и шеи. Атостедем, тщательно размешав вино с водой, разлил розовую холодную влагу по кубкам и поставил их перед каждым.
— Первый кубок по традиции я предлагаю Зевсу Спасителю — он орошает виноградную лозу дождевой водой!
...Обед проходил весело, с возлияниями, тосгами и стихотворными строками. Апатурий взбодрился, пил вино, провозглашал тосты, смеялся, но где-то в глубине души его по-прежнему мучили мысли о хлебе, работе, семье, доме и задержке Неимения.
Уже стемнело, а Невмений не появлялся, и тогда Апатурий, подобрав осколок от нечаянно разбитой фасосской амфоры с ровной и гладкой поверхностью (в ней находилось вино, принесенное Алтонием), вырезал строчки письма: "Алатурий Невмению Соленую рыбу свези домой и равно количество связок для нее и пусть никто не занимается твоими делами, кроме меня, тщательно следи за волами и узнай, кто будет платить дань скифам".
Черепок с текстом письма Апатурий сунул слуге Аяакреону и приказал:
— Скачи в Керкинитиду, найди Невмения и передай ему мое послание. Он должен был приехать, но почему-то до сих пор его нет. Может, заболел? Мы еще завтра будем здесь. Алакреон давно рвался в Керкинитиду — и вот такое счастливое поручение... Черепок с письмом Алатурия археологи нашли в 1984 году при раскопках Керкинитиды — для них это стало большим праздником. Подобные находки с древним текстом очень редки. Греческий текст с черепка дешифрировала крупнейший специалист, доктор исторических наук Э.И.Соломоник.


 


Перепечатка и использование любых материалов с сайта, без письменного разрешения запрещена