Начальная   Активные туры   Карты    Форум    Фотогалерея   Библиотека   Снаряжение   Походы   Погода 
К Оглавлению
От автора
Мыс Айя. Был ли Гомер в Тавриде?
Ай-Тодор. Разговоры в зимнем море.
Ай-Петри. Обитель ветров.
Бойка. Предательство.
Большой каньон. Серебряный дворец (Сказание Туара).
Водопады Крыма. День рождения.
Демерджи. Огни Исар.
Долгоруковская яйла. Капище пещеры Ени-Сала 2.
Караби-яйла. Первоиследователь.
Кара-Даг. "Несси" в Крыму.
Качи-Кальон. Скит Анастасьи.
Кизил-Коба. Кизилкобинцы - древние жители пещеры.
Козьмо-Дамиановский монастырь. Напои меня, родник!
Керкинитида. Письмо Апатурия.
Мангуп. Голос готов. Потомок императора.
Неаполь скифский. Суд царицы Амаги. Стрелы Скилура. Скифы и царь Дарий. Ров потомков слепых. Погребальная дорога в Герры.
Палеокастрон. Поэзия ученого.
Пантикапей. Могила Спартака. Вал царя Асандра.
Парагильмен. Письма эмигрантки.
Роман-Кош. Серебряный олень.
Сокол. Мы встречаем Новый год.
Старый Крым. Защитник Каффы - князь из Газарата.
Сююрю-Кая. Пещера-призрак.
Учан-су-Исар. Мы идем по Таракташу.
Херсонес. Присяга Ксанафа. Меч Диофанта. Климент I и Херсонес. Константин Философ в Херсонесе. Крепкий сон Зенона. Знак Анастаса. Крещение князям Владимира. Колокол Херсонеса.
Чертова лестница. Засада по дороге на Харакс.
Чатыр-Даг. Черепа Чатыр-Дага.
Чуфут-Кале. Мавзолей Джанике-ханым. Встреча с Фирковичем.
Эски-Кермен. Осадный колодец.
  Херсонес. Присяга Ксанафа. Меч Диофанта. Климент I и Херсонес. Константин Философ в Херсонесе. Крепкий сон Зенона. Знак Анастаса. Крещение князям Владимира. Колокол Херсонеса.

Херсонес
Светлой памяти Олега Ивановича Домбровского

Сине-зеленая толща воды... Ныряю и плавно гребу руками и ногами. Колышутся густые водоросли, точно в райском саду, и, как бабочки, порхают серебристые рыбки. Я опускаюсь все дальше и словно проплываю сквозь глубины и годы — голубые, с гаснущими гелиотроповыми огнями, и предо мной как будто приоткрывается завеса веков, скрывающая город-государство Херсонес.
Кто я теперь? Грек-гоплит? Снисходительно улыбаюсь и одергиваю панцирь, получше натягиваю шлем, поправляю металлические пластинки-поножи на ногах, покрепче сжимаю щит, два копья и короткий меч. Вторая половина V века до нашей эры. Нас немного — всего тысяча греков, проигравших политическую борьбу в Гераклее Понтийской, находившейся на малоазийском берегу Черного моря, изгнанников, вынужденных покинуть родину в поисках нового пристанища.
Мы развернули паруса своих утлых суденышек и поплыли навстречу новому счастью, улыбкам, слезам и всему тому, что мы называем новой жизнью на новом месте — с ее тяжелым трудом, защитой от врагов, радостью от новых необычных впечатлений. Гордые гречанки не бросили своих отцов, мужей, братьев, сыновей. И олимпийские боги подарили нам новый прелестный уголок земли. Глубокие тихие бухты, защищенные от ветров и бурь, с хорошими гаванями. Горные склоны, холмы и балки благоухали цветами, чабрецом и ковылем. Наш будущий город прилепился на мысу, где мы нашли заброшенную деревню местных жителей — тавров. Ох и досталось нам от них и хорошего, и плохого, но мы сумели выжить, выдюжить, и уже через сто лет наш город вступил в полосу экономического и политического расцвета.
Мы заняли все холмистое пространство между Карантинной и Песочной бухтами, освоили весь Гераклейский полуостров, засадив его виноградниками. А ремесленники среди нас оказались отменные. Мы вели широкую торговлю с городами и народами всего Причерноморья, с отдаленными областями Малой Азии и Балканского полуострова.
Столетия стынут на каменных губах города, его улицы и площади расцветают розами и росами оседают на мраморных статуях, колоннах, стенах и башнях. Греческих гоплитов сменили римские легионеры, а потом пришли византийские баллистарии. Тавры и скифы, сарматы и аланы, готы и гунны, хазары и половцы, русские витязи, печенеги и орды хана Батыя — вот перечень племен и народов (не очень подробный и полный), с которыми Херсонес воевал, вел торговлю, имел политические связи...
Сбросив военные доспехи гоплита, я становлюсь самим собой — экскурсоводом, путешественником и мечтателем. Медленно бреду среди каменных развалин, будто снимаю вековую патину, и в прозрачной осмысленности осеннего дня поднимаются из руин мраморные статуи — кариатиды, разноцветные мозаичные полы, башни, базилики, изящные стелы на некрополе. Будто из голубой глыбы годов появляются герои Херсонеса, во всей гармонии разворачиваются грандиозные памятники. О некоторых из них я написал короткие новеллы. Можно, конечно, покопаться в книгах и извлечь подробную историю Херсонеса, даже, опираясь на факты, представить его жизнь в расцвете и угасании, взлетах и падениях, но пришедшие сюда экскурсанты увидят только камни, фундаменты. Все в Херсонесе несет печать тяжести веков. Здесь работали многие историки и археологи. И один из них — Олег Иванович Домбровский, вполне заслуживающий античный титул "Герой Херсонеса". Наверное, раньше более внимательно относились к своим ученым. Греческий народ увенчал золотым венком историка Сириска, сына Геракалида, который историю Херсонеса, "...дружественные отношения с городами и царями исследовал правдиво и согласно с достоинством государства". В его честь был высечен на мраморной плите и поставлен в притворе храма богини Девы почетный декрет.
Очень труден для меня рассказ об Олеге Ивановиче — самом дорогом и любимом человеке на свете. Обидятся мои покойные родители, здравствующие жена и дети, но это — так...
Я попал к нему школьником, страстно мечтавшим о путешествиях и приключениях, — и получил все это сполна. Олег Иванович создал археологический кружок для учащихся Симферополя и уделял нам, пацанам, много времени. Целыми днями, да и по вечерам мы крутились в отделе археологии. Наше воспитание проходило просто и непринужденно — в походах и археологических экспедициях по Крыму, куда мы отправлялись по воскресеньям, праздникам и на каникулах.
Несколько строк из его биографии. Родился в 1914 году, в детстве жил в Симферополе, работал каменщиком. Поступил учиться в Ленинградскую Академию художеств. Летом 1941 года собирался в археологическую экспедицию, но началась война. Сражался на финском фронте. Был ранен, и только в победном сорок пятом прибыл в Симферополь раскапывать Неаполь Скифский вместе с Павлом Николаевичем Шульцем. Из художника Олег Иванович превратился в профессионального археолога, написал много специальных работ, монографий, издал книги — всего этого с лихвой хватило бы на несколько докторских работ, но Олег Иванович даже кандидатом не стал, его никогда не привлекали научные "аксельбанты".
Сейчас, перебирая старые фотографии, вспоминаю наши путешествия. И более всего ассоциируются с Олегом Ивановичем в Херсонесе могучий колокол и античный театр, один из главных его раскопов.
Почему — колокол, античный театр Херсонеса и Олег Иванович Домбровский?
Именно в них я вижу красоту и силу, мудрость и вечность, далекое прошлое человека, его горькое настоящее и светлое будущее. Колокол стал одним из символов Херсонеса, а античный театр, открытый Олегом Ивановичем в 1954 году, возрождается из небытия.
... Пожелтевшие любительские фото: группа школьников бодро шагает по свежему снегу к Эски-Кермену — это первый мой поход с Олегом Ивановичем. Мы в кепках и шапках, а он — с непокрытой головой и в пиджаке нараспашку.
Вот он во главе своего "табора". Это ранней весной машина привезла снаряжение экспедиции в горы. Мы заняты хозяйственными делами, а он, опираясь на крепкую кизиловую палку, следит за порядком в "военном лагере диких и своенравных аборигенов".
На этой фотографии — черный фон пещеры, а лицо Олега Ивановича напоминает греческий лик. Не царь и не воин, скорее — автор землеописания, как Скимн Хиосский или Страбон, а вернее, схож с одним из историков, писавших о Крыме — Геродотом, Плинием Старшим, Птолемеем. Волевое лицо, чуть грубоватое, будто вытесанное из камня, но его освещает добрая улыбка и умные задумчивые глаза. Широкий лоб, мощные брови, крепкий нос с горбинкой. Первые морщины глубоко и резко очерчивают дорогое и любимое лицо. Обаяние, свет, благородное спокойствие — да разве все скажешь...
Зимний пейзаж. Солнце высоко. Наш кружок идет к северным склонам яйлы, где позимней да поснежней. Хорошо в горах, светло, легко и свободно. Сквозь дымчатое снежное серебро деревьев льется чистая и вечная поэзия солнца. Олег Иванович вместе с нами шагает по зимней дороге, будто ведет нас в неведомое и диковинное царство. Это была легендарная "Страна Дори", в средневековье находившаяся в горах Крыма. Многие археологи искали ее местонахождение и выдвигали различные гипотезы о возможных ее границах.
Мы исколесили и исходили вместе с Олегом Ивановичем весь Горный Крым. В археологических экспедициях нашли и раскопали много памятников истории — о них рассказывают книги и статьи Олега Ивановича, составленные им научные отчеты.
Я приехал в Херсонес навестить Олега Ивановича. Конечно, годы наложили отпечаток, но по-прежнему он энергичен и пронзителен своей добротой и умом. Боже мой! Как хороши были беседы с ним на каменных скамейках античного театра, перестроенного римскими легионерами, воздвигнутого над ним в средневековье храма, а сейчас возрождаемого Олегом Ивановичем.
В памяти большой дощатый стол во дворе каменного флигеля, стоявшего рядом с античным театром, за ним мы обедали. Дежурные разливали борщ, кашу, компот. Как всегда вкусен был наш обед! Олег Иванович бережно заботился о пище кружковцев, работавших на раскопах и реставрации театра и в археологических экспедициях, в походах. И часто, бывало, вкладывал в наше питание свои деньги, а позже — свою скромную пенсию.
...И вдруг, как колокольный набат — страшная весть! Умер Олег Иванович, три недели не дотянув до юбилейного восьмидесятилетия. Сжалось и тяжело застучало сердце, точно горячая боль прожгла грудь. Нет, не надо! Ведь столько еще осталось недоделанного, недостроенного — и оборвавшаяся строка, словно разбросанные осенние листья, легла под ноги несущим гроб с телом нашего учителя. Героя Херсонеса, Русского Интеллигента, Ученого, Археолога.
Сколько было на похоронах людей! Историки, работники музеев, археологи и мы — воспитанники разных поколений! Слезы застилали глаза, кто-то здоровался, кто-то жал руку, всхлипывали, что-то бормотали, проглатывая слова...
Гроб стоял в библиотеке филиала Института археологии Крыма. Горы цветов и его написанные книги.
Дикая мысль пронзила мое воспаленное сознание: почему-то захотелось лечь рядом с ним. В памяти вдруг всплыл давний поход на Бойку в 1954 году. Холодная весна, мое спаленное на костре одеяло. Ночью я страшно замерз и приполз к Олегу Ивановичу под бок, прижался к нему, согреваясь и ища защиты от стылого ветра. Сколько потом ночей я провел рядом с ним! И вот — он один среди печальных цветов. Неужели я оставлю его? Но будто слышу его голос: "Вадька, не дури, садись и доделай книгу, выйдет стоящая вещь!"
Не успел дорогой Олег Иванович написать вступление для моего лирического путеводителя по Крыму. Мучительная боль раскаленным железом пронзила его — рак желудка. Но оставался он на рабочем посту до конца, никого не обременяя заботами и ухаживанием за немощным телом. Его мужеству я учился сорок два года нашей дружбы.
Говорили искренне. Ведь перед смертью не лицемерят. Он лежал и слушал всех и все. Я тоже хотел помянуть Учителя добрыми словами, но не получилось... А ведь хотел сказать: это с его легкой руки стали процветать в Крыму лыжи (первый лыжный поход на Басман он организовал в 1955 году) и альпинизм. Вот и проститься с ним пришло больше десяти мастеров спорта — альпинистов. Все они его ученики, кружковцы. Да, Олег Иванович воспитал много крымских туристов и альпинистов. Не случайно сейчас в Крыму утвержден приз имени О.И.Домбровского.
В гроб кладут две новые книги, которые он написал, но не увидел изданными. Пусть будут с ним. Кто-то, незнакомый мне, вдруг сказал главное: "Не забывайте: Олег Иванович вознесся над всем нашим мирским бытием, его никогда не привлекало суетное, интересовало только Творчество, Археология и окружающие Люди. Это и было тем прекрасным миром, в котором он жил и работал".
По традиции каждый бросал в могилу горсть земли. Я не смог положить ему на грудь тяжелый ком. Ведь мы с ним еще часто будем сиживать на каменных скамьях античного театра, у костра в горах, за письменным столом... Я верю: душа его будет часто парить над любимым Херсоиесом, где колокол бессонный неустанно взывает к нам, живым...
ПРИСЯГА КСАНФА
Севастопольские синие бухты, обрамленные скалами, с глубокой древности привлекали человека и использовались как прекрасные, удобные гавани. В V веке до нашей эры греки основали здесь город Херсонес, сыгравший большую роль в истории Северного Причерноморья. Как военно-стратегический форпост, город-разведчик, город-дипломат, он воевал, вел торговлю, вступал в политические связи, в нем обитал жизнелюбивый и жизнерадостный народ.
Выбранное место оказалось очень удобным. Обрывистый мыс защищал крепостные стены и башни, тихая бухта стала хорошим портом для кораблей, а вокруг — плоскогорье, удобное для земледелия.
По архитектуре античный Херсонес был очень похож на своих греческих собратьев. В центре — площадь, где стоял главный храм Херсонеса, посвященный его покровительнице — богине Деве. В городе были еще храмы Диониса, Афины, Афродиты. Тут же размещались великие святыни со статуями богов, алтари, на мраморных плитах четко прорезанные почетные постановления. На площади найден важный памятник Херсонеса — присяга, принимавшаяся юношами, достигшими совершеннолетия.
Весеннее солнце ярилось над Херсонесом и Понтом, в мареве света сверкали белые дома из местного известняка, статуи и колонны, кипень цветущих деревьев.
Стройный высокий юноша Ксанф, точно молодой кипарис, давал присягу Совету Херсонеса и своим согражданам. Он произносил присягу наизусть, хотя ее слова были высечены перед ним на высокой плите из мелочно-белого мрамора, украшенной вверху карнизом и фронтоном.
"Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девою, богами и богинями олимпийскими, владеющими городом, территорией и укрепленными пунктами херсонесцев... "
Ксанф сделал паузу и вдруг явственно увидел черную пещеру, будто падающая тень от плиты создала ее. А в пещере мать Рея прятала сына Зевса от кровожадного отца Крона, поедавшего своих детей. Она дала ему проглотить вместо сына длинный камень, завернутый в пеленки. Вырос, возмужал Зевс и восстал против отца, заставив его вернуть проглоченных детей.
"Гея, богиня земли, подарила мне красивый город и берег Понта, — подумал Ксанф. — А Гелиос, бог солнца, сегодня в час присяги сотворил светоносный день. А богиня Дева, главная покровительница города и государства, мудро созерцает пиршество праздника".
Пауза чуть затянулась, и родители вопросительно посмотрели на него, но Ксанф, улыбнувшись полными губами, четко и твердо произнес дальнейший текст присяги: "Я буду единомышлен о спасении и свободе государства и граждан и не предам Херсонеса, Керкинитиды, Прекрасной Гавани и прочих укрепленных пунктов и остальной территории, которыми херсонесцы управляют или управляли, ничего никому... ни эллину, ни варвару, но буду оберегать для херсонесского народа".
Ксанф вспомнил свои боевые упражнения, в которых особо отличался среди сверстников-атлетов. Он мастерски владел ксифосом — коротким обоюдоострым мечом с массивным перекрестьем, предназначавшимся для колющих и рубящих ударов. Сегодня после принятия присяги Ксанф получит боевой ксифос и будет его носить в ножнах на перевязи с левой стороны, а по первому зову он всегда выйдет на защиту Херсонеса. "Я не буду ниспровергать демократического строя и не дозволю этого предающему и ниспровергающему, и не утаю этого, но доведу до сведения государственных должностных лиц. Я буду служить народу и советовать ему наилучшее и наиболее справедливое для государства и граждан".
На лицо юноши упали лучи солнца. Он был смугл. Коричневые тени и штрихи придавали ему своеобразное обаяние и отрешенность от всего, будто сейчас он давал не торжественную клятву, а участвовал в публичном состязании граждан в поэзии — в знании древнегреческого эпоса — "Илиады" и "Одиссеи". Но при всей одержимости он был величествен, как юный царь, и его отец Лагорин любовался парнем, мечтал о великом будущем сына.
Ксанф давал присягу о защите Херсонеса, и в этой клятве будто принимал от своего отца эстафету защитника отечества.
Многие погибали, не успев даже возмужать, но умирали за родину, свято исполнив клятву.
При всей яркости весеннего дня с его светотенями, прозрачностью и цветением жизни на земле какая-то непередаваемая тревога и ожидание новых пожаров и войн были в терракотово-красной черепице, в уставших, трагических лицах граждан Херсонеса, претерпевших много бурных событий за последнее время. Это и с трудом отбитые нападения скифов, и потеря виноградников и садов, истоптанных копытами лошадей варваров-кочевников. Да и позорные внутренние распри в борьбе за власть в Херсонесе были тяжелы для горожан.
И только молодость не чувствовала никакого страха, а пела, смеялась и радовалась. Цветущие розовые лица и были ликом ранней весны. Но вдруг тревожно зазвучал грозный набат, и молодые граждане Херсонеса с площади ринулись встречать вихрем налетевшего врага. Ксанф погиб.
Греки всегда с большим почтением относились к умершим. По их представлению, умирало тело человека, а душа жила вечно. Требовались пышные похороны с преданием тела земле и соблюдением строго установленных религиозных обрядов. А могилы считались храмом, где обитали души покойных, Ж Греки устанавливали роскошные гробницы.
Храмом для души Ксанфа стала мраморная стела с резным карнизом и розетками. Он мужественно сдержал клятву, данную горожанам Херсонеса, смело сражался с варварами, но не вернулся домой. И его смерть прозвучала печальным эхом присяги, обернулась трагедией для юного херсонесца, излилась горьким страданием материнского сердца и скорбью отца. И такая стихотворная эпитафия была выбита на стеле:
Ксанф, сын. Лагорина, прощай? Странник, скрываю собою я Ксанфа, который был утешеньем отца, родины юной красой, сведущим в таинстве муз, безупречным средь сонма сограждан, чтимый средь юношей всех светлой звездой красоты. В битве за родину был он завистливым сгублен Ареем, сирым родителям слез горький оставивши дар.
О, если больше Плутону, чем вам, достаются на радость дети, зачем вы в родах мечитесь, жены, тогда? Ксанф навечно стал героем Херсонеса.
МЕЧ ДИОФАНТА
Ликующая толпа заполнила центральную площадь Херсонеса Таврического. Сегодня самое торжественное событие у граждан — праздник Парфений в честь главной богини Херсонеса — Девы, незримой защитницы и покровительницы города. На площади возвышались статуи богов, храмы, алтари — и все из молочного мрамора: капители и колонны дорийского и ионийского ордеров, расписной сандрик.
Виновник торжества — худой сморщенный старик в белом хитоне и с седыми кудельками у висков — стоял перед херсонесцами в золотом венке, возложенном на его чело представителями выборного совета, связанного с отправлением государственных религиозных церемоний в Херсонесе. Совет решил поставить его медную статую в полном вооружении на акрополе подле алтарей Девы и Херсонеса. И начертать постановление на пьедестале статуи. Так утвердил совет и народ при царе Агеле, при председателе эсимнетов Минии, при секретаре Дамасикле.
Слезы радости затуманили глаза Диофанта. Исполнилась мечта всей жизни: ему воздвигли памятник, а на белом мраморе вырезали текст с перечислением его воинских побед.
— Это на долгие века. Обо мне будут знать многие горожане, проживающие в Херсонесе! — гордо шептал Диофант. — Они сложат легенды! Ведь я спас Херсонес от варваров!
... Что же происходило в период скифо-херсонесских войн III — II веков до нашей эры? Херсонес вел жестокие войны со скифами, занимавшими причерноморские степи от Дуная до Дона.
Кочевой народ постепенно оседает, занимается земледелием, строит города-крепости. Свою столицу переносят в Крым, в Неаполь скифский. Скифы стремились поближе подобраться к греческим городам, завоевать выходы к морю и вести самостоятельную торговлю с заморскими греками. На западном побережье Крыма мощным препятствием для скифов стал Херсонес и его владения. Но выносливый воинственный народ добился особых успехов при царствовании Скилура и его сына Палака. Скифы отобрали у Херсонеса много земель и стали осаждать город. И пришлось херсонесцам обратиться за помощью к понтийскому царю Митридату VI Евпатору, и он на защиту города послал свое войско с военачальником Диофантом. Талантливый полководец сумел разбить скифов, вернуть Херсонесу захваченные у него Керкинитиду, другие укрепления и земли на западном берегу Крыма. Вот поэтому благодарные херсонесцы чествовали победителя...
...Диофант вспомнил свое первое сражение со скифами. Только они приплыли в Херсонес из Синопы и начали переправу, как царь Палак напал на греков во главе полчища скифов. Те уже привыкли к легким победам над херсонесцами, они даже не принимали бой, а поспешно укрывались за крепостными стенами. Но тут отряд Диофанта, собранный из тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов (их снаряжение состояло из шлема, панциря, щита и поножей — металлических пластин, защищавших ноги воина), быстро и четко развернул свои ряды и встретил неприятеля градом стрел и камней, выпущенных из луков и пращей. Гоплиты ловко орудовали двумя копьями, сбрасывая и прокалывая конных скифов.
Из-за своего низкого роста Диофант наблюдал за ходом сражения, стоя в колеснице, так как терпеть не мог ездить верхом. И совсем неожиданно к нему прорвался Палак, превосходно гарцевавший на горячем скакуне. Он занес своей меч над головой Диофанта, но тут же его руку пронзила стрела, и он выронил короткий акинак с золотой ручкой. От метких ударов гоплитов скифы позорно бежали.
Скифский меч царя подобрали телохранители и преподнесли Диофанту, и он с удовольствием принял его. Диофант был угрюм и бесстрастен, с лицом землистым и серым. Всегда был молчалив, а сейчас разразился пламенными кликами, призывающими к борьбе с варварами. Диофант точно почувствовал близкую смерть от скифа, но кто-то отвел ее и дал ему последний шанс. Он тут же повел свое войско по стопам поверженного, сбежавшего врага, отбирая военные трофеи, табуны лошадей, стада коров, овец и собранный урожай. Диофант отправился в Боспор и, совершив в короткое время много важных подвигов, снова для передышки вернулся в Херсонес. Затем, взяв с собой граждан цветущего возраста, проник в середину Скифии. Когда же скифы сдали ему царские крепости Хабеи и Неаполь, почти все стало подвластным царю Митридату Евпатору — за это благодарный народ Херсонеса почтил его большими почестями как защитника от нападения варваров.
Военные страсти чуть улеглись, и Диофант сделал передышку для войска и самого себя, ведь он был немолод, хотя необыкновенная выносливость неустанно двигала им и бросала в невероятные приключения. Еще год назад он оказался в Суроже и увидел дочь архонта — правителя крепости — гордую красавицу, равной которой не было в Тавриде. И Диофант, немощный старец, вдруг воспламенил любовью к девушке и попросил ее руки. Но архонт посоветовал подождать, зная, что его своенравная дочь любит простого парня.
Прошел год, и Диофант, сгорая от нетерпения, теперь уже увенчанный военными подвигами, снова появился в Суроже. А девушка еще ждала своего возлюбленного, отправленного отцом в далекое плавание, но юноша не вернулся. И тогда она поняла, что ее любимого коварно убили. Надев лучшую тунику и диадему, украшенную сапфирами и опалами, девушка поднялась на самую высокую башню крепости.
— Позовите Диофанта, — попросила она.
Когда влюбленный полководец, спотыкаясь и задыхаясь, появился на башне, красавица сказала.
— Ты домогался меня, не спрашивая, нужен ли ты мне. А ведь знал, что я люблю другого — простого пастуха. Что же ты хотел взять у меня, если тебе не нужно было мое сердце? Я должна была стать твоей наложницей, называясь женой. Ничтожные люди и ты, и отец мой! Вы не знаете, хотя прожили долгие годы, что такое сердце и любовь. А я покажу вам.
Дочь архонта быстро подошла к просвету между зубцами башни и бросилась вниз, прямо в море. Гибель красавицы не слишком тронула Диофанта, ведь на войнах он привык к смерти, победам и поражениям. Они будто чередовались между собой.
— Значит, после этой личной неудачи меня ждут воинские успехи! — промолвил полководец. — Наверное, опять предстоит сражение?
В это время скифы как раз и показали свое врожденное вероломство. Пришлось Митридату Евпатору снова высылать войско с Диофантом, хотя время склонялась к зиме. Диофант со своими воинами и сильнейшими из граждан Херсонеса двинулся против крепостей скифов, но его задержала непогода, и он повернул в приморские степи, овладел Керкинитидой и Стенами, затем приступил к осаде Калос Лимена (Прекрасной Гавани).
Царь Палак решил дать решительное сражение Диофанту и привлек на свою сторону 500 000 роксола-нов (одно из сарматских племен) под предводительством Тасия. Роксоланы носили шлемы, а также копья, луки и мечи.
Но великий полководец Диофант сделал "разумную диспозицию", оставив херсонесский отряд завершать осаду Прекрасной Гавани (Калос Лимен находится в районе мыса Тарханкут), чтобы не было удара в спину, а сам вышел против многочисленного врага. Шесть тысяч воинов Диофанта стали железным кулаком, смертельно разившим конных и пеших скифов и роксоланов. Налетевшая конница кочевников натыкалась на ощерившиеся из-под щитов копья гоплитов, пронзалась стрелами, поражалась каменьями, пущенными из пращей. Дождь и снег тоже были на стороне Диофанта. Чернозем в степи развезло, и конница не могла лихо нестись в атаку, увязала в грязи. А пехота у скифов и роксоланов оказалась слабой и не могла противостоять гоплитам.
Произошла последняя битва, где Диофант одержал блестящую победу над скифами и роксоланами: "славную и достопамятную на все времена, ибо из пехоты никто не спасся, а из всадников ускользнули немногие".
А главное, как считали херсонесцы, помогла Диофанту их покровительница Дева, "посредством случившихся в храме знамений предзнаменовала имеющие свершиться деяния и вдохнуть смелость и отвагу всему войску".
Херсонесский отряд взял крепость Калос Лимен. Столица скифов подверглась сильному разрушению. Скифы должны были также отказаться от своих претензий на Боспоре. Херсонес праздновал победу.
Закончив войну со скифами, Диофант направился в Боспорское царство, в Пантикапей. Он ожидал, что война будет долгой и станет роковой для него на исходе: ведь акинак Палака сверкнул над его головой, а это была плохая примета. Но опять рука олимпийского бога, а может, херсонесской Девы отвела от него смертельные удары, и Диофант закончил трехлетнюю войну успешно. Все способствовало победам, даже погода была на его стороне. Но откуда-то из глубины души внезапно всплыла тоскливая боль по девушке, погибшей в Суроже.
"А может, побаливает мое надорванное сердце?" — подумал Диофант, хотя прекрасно знал, что это не физическая боль, а угрызения совести из-за смерти красавицы постоянно гложут его, терзают душу. Это его вина. Его старческая любовь толкнула девушку в смертельную пропасть. И неизбежно ждет мучительная кара за ее гибель, которую он мог отвести. Зачем он вернулся в Сурож через год? Хотел упиться своей властью, восторгом от военных подвигов? Возомнил, будто стал царем, и несчастная девушка должна безропотно покориться ему — дряхлому и немощному старику?
Диофант вышел на акрополь Пантикапея. Близился вечер, морские дали холодно туманились. Белый редкий снег и белые гребешки волн сливались в одну безнадежную и безысходную линию. Жизнь прожита, считай, зря: ни жены, ни детей — никого после себя не оставлял Диофант, а только свои военные победы. И точно роковое предчувствие близкой трагедии закружилось над стариком.
В Пантикапее внезапно восстали рабы под предводительством Савмака, убили боспорского царя Пери-сада, и смерть повисла над Диофантом. Но и на этот раз он оказался счастливым и удачно укрылся в тюрьме-пещере, расположенной под башней ворот крепости.
Из темницы были выпущены заключенные, и она осталась пустой, охрана разбежалась. Никому в голову не пришло, что кто-то укроется в ней. Диофант передал в Херсонес страшную весть о восстании Савмака и рабов, и за ним выслали корабль.
Ночью вместе с двумя верными телохранителями он выбрался из тюрьмы и зашагал вниз, к морю, где их ждала лодка, чтобы перевезти на корабль херсонесцев. За ними с корабля пришел гонец, которого Диофант направлял в Херсонес.
Они наткнулись на часовых, охранявших крепость. Многие из восставших рабов в Пантикапее были пленные скифы и сарматы. Старший охранник, скиф по происхождению, увидев в руке Диофанта акинак Палака, коротко сказал воинам:
— Это наш, из скифов, пропустите!
И они прошли. Судьба опять была милостива к Диофанту: в огне восстания он успел схватить этот меч для обороны.
Диофант скоро снова вернулся в Пантикапей — с войском, разгромил восставших рабов, пленил Савмака и отправил его Митридату в Синопу, где вождя рабов казнили.
И вот теперь Диофант стоял перед ликующей толпой херсонесцев. Он точно предвидел — его имя навсегда войдет в историю Тавриды, в историю человечества.
"Народ венчает Диофанта, сына Асклепидора, синопейца, за его доблесть и благосклонность к себе", — такие слова вырезаны на мраморном постаменте, найденном археологами в Херсонесе.
А печальная девичья слеза, как горький упрек старику Диофанту, застыла легендой о Девичьей башне Судакской крепости, откуда красавица бросилась в бездну.
КЛИМЕНТ I И ХЕРСОНЕС
Каменная пещера была сырой и темной. Этот тесный мешок в каменоломне рабы вырубали вместе с первым Папой римским Климентом I, сосланным императором Траяном в далекую окраину империи — Херсонес. Боевая быстроходная либурна с узником на борту пришла от берегов Фракии. Префект Херсонеса поместил Климента в заточение в каменоломни, усилив римскую охрану еще и местными греческими гоплитами.
Климент, высокий и худой, истощавший после долгой и трудной дороги, заросший черными длинными волосами, в изорванной грязной тунике, сидел на каменной скамейке в темнице. Теперь он надолго оставался наедине со своими мыслями и со своим Богом Иисусом Христосом. Не сколько лет назад пришел Климент в Рим со свитками "Апокалипсиса" (Откровение) Иоанна. Климент фанатично был предан христианству и свя о верил, что Божий сын Иисус сошел на землю в Иудее для спасения людей. Но, схваченный и распятый на кресте, он воскрес и вознесся на небо, обещав своим последователям вернуться на землю. Основное содержание "Апокалипсиса", написанного на греческом языке, — это описание конца мира, который наступит очень скоро. В нем Рим и его императоры не названы, но многие в то время видели в произведении антиримское на правление, разумея Рим под аллегорическим на званием вавилонской блудницы, которую ожидает суровое наказание.
Не удивительно, что христиане, отвергавшие языческие культы и жертвоприношения, исповедовавшие равенство людей перед Богом, подвергались гонениям со стороны правящего Рима.
Климент своей яростной верой в Христа объединил несколько христианских общин в Риме и стал их первым папой. Но языческим жрецам не хотелось уступать приоритета, они призывали фанатичные толпы народа к расправе над христианами. Императоры, конечно, оказывались на стороне толпы в борьбе с гонимой религией. А некоторые даже отводили от себя подозрения в совершенных преступлениях, приписывая их христинами Так в 65 году нашей эры император Нерон предал мучительной смерти тех, кого называли христианами, обвинив их в поджоге Рима. Правда, гонения чередовались с временами относительной веротерпимости.
... К власти в Риме пришел новый император Траян, бывший наместник императора в Германии, полководец, усыновленный императором Нервы. Чтобы завоевать популярность среди народа, показать свою скромность и простоту, Траян ходил пешком по Риму. Во время одной из прогулок Траян стал свидетелем расправы разъяренной толпы под предводительством жрецов над христианами, собравшимися на свой молебен.
— Стойте! — приказал Траян. — Что вы хотите с ними сделать?
— Сжечь! В огонь их всех!
Траян, конечно, не хотел перечить воле толпы, своему народу, но он уже задумал возвыситься и решил сделать по-своему.
— Подождите, я должен поговорить с предводителем христианской общины! К нему подвели высокого мужчину, на вид ему было лет пятьдесят. На широкие плечи ниспадали уже серебристые волосы, на лбу глубокие морщины, а в глазах читались твердость и непоколебимость.
— Ты видишь, тебя ожидает смерть в огне, лучше отрекись от своей веры!
— Я — христианин! — твердо ответил тот.
— Хорошо, дарую тебе жизнь и отправляю в далекую ссылку на Понт Эвксинский, в Херсонес. Будешь там в каменной пещере проповедовать Христа, — внезапно смилостивился Траян.
Разъяренная толпа осталась недовольна: ее лишили зрелища, но перечить новому императору никто не посмел: в памяти еще жили жестокие пытки и издевательства императора Домициана.
...В темнице Климент продолжал горячо молиться и читать христианские проповеди солдатам охраны. Но никто не вступал с ним в разговоры, боясь гнева начальства. А он молился и декламировал на память строки "Апокалипсиса". Пещера, словно каменное горло, гулким эхом разносила громовой голос Климента. Каменоломня еще не была постоянной тюрьмой, и работавшие здесь каторжники и рабы, добывавшие камень для Херсонеса, непроизвольно прислушивались к проповедям христианина. Его слова падали, как зерна в почву, прорастая зелеными ростками...
Климент родился с внешностью и талантом полководца, вождя, императора, но судьба уготовила ему другую стезю — он стал глашатаем христианской религии. Ораторским искусством Климент не был обделен, и тюремная камера не поглотила его в своей каменной теснине. Климент хорошо понимал, что узнику римского императора, заключенному в сырой пещере, нечего надеяться на спасение. Да это и не было главным для него. Все время он проводил в молитвах.
Римские легионеры гоняли Климента на работу вместе с другими каторжниками. Резали и пилили камень. Все страдали на сухом и безводном берегу от жажды, от мелкой каменной пыли, забивавшей рот, нос, глаза, уши, — и каторжане, и охранники.
Как-то раз в раскаленный добела день Климент собрал толпу язычников, упал на колени и стал молиться Богу. Одни открыто смеялись над ним, другие удивленно взирали на Климента, а третьи, не понимая его, просто молчали. Климент поднялся с земли и тяжелым посохом ударил в камень, прося Бога о воде. Камень отодвинулся и из-под него появилась тонкая струйка чистой воды. Вода все прибывала и превратилась в хороший источник. Изумленные язычники припали к воде и, утолив жажду, тут же объявили о своем намерении принять христианскую веру. Многие каторжане в Херсонесе стали христианами, да и охрана принимала христианскую веру. Командир легиона, охранявшего каменоломни, написал доклад в Рим, что Климент с яростной и непоколебимой твердостью легко и быстро обращает в христианство каторжан, рабов, местных жителей, служивых людей Из Рима тут же пришел приказ умертвить Климента.
Уводили первого Папу из пещеры, где он провел пять лет. В последнее время рабы с молчаливого согласия охраны, полюбившей оратора, пробили для него в скальной стене небольшую дыру к солнцу и воздуху, благодаря чему Климент мог смотреть на узкую синюю бухту, на скалистый противоположный берег и солнечное марево. Климент чувствовал близость смерти и готов был принять ее. Он не надеялся на чудо, на счастливый случай спасения. Последнее время он почти не спал. Свою смерть, как и смерть Христа, Климент сравнивал с искуплением грехов человеческих. Самым главным в последние годы жизни он считал то, что смог обратить в христианство многих солдат из охраны каменных пещер и работавших на каменоломнях рабов и каторжников. Обряд крещения Климент тайно производил в своей пещере, превратив ее в христианский храм.
Получив приказ от Траяна, префект Херсонеса лично выехал на 1-:азнь Папы римского Климента I. Перед смертью его долго мучили и пытали. Потом посадили в либурну, но от берега судно отошло совсем недалеко, чтобы граждане Херсонеса могли видеть казнь христианина. В каменоломне рабы по приказу префекта срочно вырубили каменный якорь в форме креста. На шею Климента надели железную цепь, прикованную к якорю. Он не молил о пощаде, а молча и прямо стоял на палубе либурны, гордо и открыто смотрел в глаза палачей, точно готовился не умереть, а взойти на царский престол. Морской ветерок чуть шевелил его длинные волосы, заштопанная туника облегала худую стройную фигуру. Сколько было величия и выдержки у этого обреченного на смерть человека!
Он торжественно, громовым голосом читал "Апокалипсис". Команда либурны, окружение префекта и жители Херсонеса, стоявшие на берегу, замерли от удивления и восхищения перед мужеством Климента, и многие втайне решили стать христианами. С последними словами "Апокалипсиса": "Се, гряду скоро и возмездие мое со мной, чтобы воздать каждому по делам его!" — Климента столкнули в воду.
...Сквозь чистую морскую гладь проходящим мимо кораблям долго были видны на дне каменный крест и прикованный к нему Папа римский Климент I.
Христиане Херсонеса достали из моря тело Климента вместе с якорем и похоронили на пустынном островке. Через семь веков Константин Философ, названный в монашестве Кириллом и создавший славянскую азбуку, побывал в Херсонесе. Он нашел остатки разрушенного храма и могилу Святого Климента. Часть его мощей он отвез в Константинополь, а оттуда в Рим. Другую часть святых мощей забрал в Киев русский князь Владимир после крещения в Херсонесе...
В 1852 году по предложению архиепископа Иннокентия в пещерах Инкермана был открыт монастырь, названный Инкерманской киновией во имя Святого Климента. Русский археолог А.Бертье-Делагард насчитал в XIX веке 210 пещер. Он отмечал, что пещерный храм Св. Климента выделяется своими размерами среди пещерных церквей Горного Крыма. Представляет он собой трехнефную базилику со сводчатым перекрытием. Современные археологи датируют возникновение пещерного храма VII — IX веками, Бертье-Делагард — XIV веком.
В обрывах скалы еще сейчас можно увидеть апсиду, над ней — каменную кладку, а в ней — три оконных проема, перекрытых арками. Проем в центре обрамлен двумя колоннами с капителями из листьев лотоса. Эти окна как раз освещают храм Св. Климента и его центральный неф, отделенный от боковых двумя рядами каменных столбов. На потолках и стенах видны фрески, их реставрировали в прошлом веке. Рядом — квадратное низкое помещение с высеченными по трем сторонам каменным скамейками.
... Херсонес впоследствии стал местом ссылки многих христиан, и это послужило толчком к утверждению христианской религии в Таврике.
КОНСТАНТИН ФИЛОСОФ В ХЕРСОНЕСЕ
IX век. Столица Византии — славный Константинополь. Роскошные дворцы и храмы, сияние золота, красота мрамора, пышность придворного церемониала и церковной службы, расцвет науки, образованность и изящное воспитание его жителей восхищали многие народы. Уже десять лет живет здесь Константин, выходец из города Солуни, покинувший его после смерти отца. Старший брат его Мефодий стал стратегом (военачальником) славянской земли.
Константин самозабвенно и неистово учился, чтобы получить высшее образование. Требовалось изучить семь наук — три словесных (грамматика, риторика, философия) и четыре математических (арифметика, музыка, геометрия и астрономия). Он читал книги древних авгоров, владел славянским, греческим, арабским языками и латынью. Друзья шутили, что Константин понимает арифметику, как Пифагор, геометрию, как Эвклид, а рассуждает, как Аристотель. Они-то и прозвали Константина Философом.
Константин Философ был хранителем книг в патриаршей библиотеке, потом преподавал философию в Константинопольском университете, но отличное знание языков пригодилось ему для исполнения новых государственных обязанностей. Однажды к Византии обратились язычники-болгары с просьбой прислать священника для крещения. И, конечно, отправили Константина Философа, ведь он прекрасно говорил на языке славян. Он побывал у болгар на реке Брегальнице, поведал им о христианском Боге, крестил их, проповедуя молитву.
— А как нам дальше молиться, откуда нам брать молитвы? — спросили болгары.
Ведь не было у них ни одной книги и азбуки тоже, а по-гречески читать они не могли. И задумался Константин, как просветить народ, если у него нет письменности.
Новую поездку Константин совершил к арабам, вызволив из неволи пленных византийцев. Здесь он выиграл диспут у мусульманских ученых, заключил выгодный договор о перемирии и торговле. Эмир, восхищенный умом и талантом Константина, предлагал ему перейти к нему на службу. Но не стал Константин перебежчиком.
В это время императорский двор Византии потрясали заговоры, перевороты, коронование новых государей, и Константин удаляется к монахам на гору Олимп. Здесь встречает брата, бросившего военную службу. Богатство и слава не привлекали братьев, дороже всего для них была свобода. Патриархом византийской церкви стал Фотий — учитель и друг Константина — и сразу вызвал его в столицу, чтобы послать в Хазарский каганат: там должен был состояться диспут о различных верах.
Константин Философ пересек море и высадился в Херсонесе. Город основали греки, потом он подчинился Риму, сейчас принадлежал Византии. Здесь 750 лет назад сидел в каменной пещере-тюрьме сосланный из Рима Папа Климент. Тут же он был умерщвлен. "А может, сохранились его останки?" — думал Константин. А еще не покидала Константина мысль о создании письменности для славян, чтобы могли они иметь свои книги. Но церковь могла ему запретить создавать грамоту, обвинив его в дьявольском замысле, желании отторгнуть славянский народ от вселенской церкви.
А тот, кто осмелится создать письменность, должен стоять очень высоко в глазах императора и церкви. И если бы Константин нашел мощи святого Климента, то авторитет его возрос бы, никто не помешал бы ему создать грамматику для славян. Много времени отдал Константин обследованию земель и островов вокруг Херсонеса, и ему удалось найти могилу Климента. Часть останков святого папы он взял из Херсонеса с собой.
Прослышал Константин, что в соседнем городе Фуллы местные жители поклоняются священному дубу, и выехал туда — обратить язычников в христианство. Мощный черешчатый дуб стоял на скалистом плато, являвшемся главной площадью города. Осень давно отшумела, а священный дуб в медно-золотистой оправе листьев, с царственной осанкой, в блаженном звоне сухого наряда, гордо и мощно раскинув длинные ветви, смотрел на своих языческих детей.
Грандиозный дуб был обнесен изгородью, рядом с ним стояли деревянные фигуры языческих богов, вырезанные из дубовой древесины, отделанные и отполированные. Жертвоприношения и подарки для дуба лежали прямо на земле. Горел священный огонь — костер из дубовых веток — ив него живыми бросали диких зверей и ястребов.
На толстом суку царственного дуба болтался повешенный, виновник пожара, спалившего несколько кварталов города Фуллы. Суд состоялся тут же, возле дуба, и приговор исполнили на ветке Возмездия. Константин подошел к величественному дубу язычников, полюбовался его извечной красотой, и в памяти его возникли строки римского писателя Плиния Старшего: "Не тронутые веками, одного возраста со Вселенной, они поражают своей бессмертной судьбою, как величайшее чудо мира". И вот сейчас он должен выиграть поединок у священного дерева, повергнув его языческих поклонников.
Константин Философ был не очень высоким, на тонкой птичьей шее — большая голова с пышно вьющимися волосами. Глаза — будто написаны византийским искусным мастером на золотистой фреске или чудотворной иконе, глаза святого старца — сияющие, пронзительные, вопрошающие.
Аскетический облик мудреца, отрешенного от мирской суеты, вызывал трепет и благоговение у язычников, его голос не был фанатичным и карающим за неповиновение, а, наоборот, околдовывал слушателей чем-то сверхъестественным и магическим. Они испытывали холодок волнения перед несгибаемым ревнителем православной веры. Чтецом и оратором Константин Философ был преотличнейшим, а если добавить к этому его артистические способности, то получался великолепный образ христианского святителя — доброжелательного, милостивого, призывающего к послушанию.
Константин прекрасно справился с трудной задачей: яркой и блестящей силой своего ума и голоса он сумел переубедить язычников и посвятить их в христианскую веру. Дерево язычники срубили, а на его месте построили каменную церковь с дубовым крестом.
Вернувшись в столицу, Константин снова задумался о создании славянской азбуки. Тогда Константинополь был одним из просвещенных городов Европы, а Константин считался самым лучшим ученым: он знал языки разных народов, писал книги по грамматике, изучал существующие законы и правила этих языков.
Неожиданно в Византию приехали послы из Моравии с просьбой прислать ученых людей. Моравский князь Ростислав передавал, что его народ принял христианскую веру от латинских священников, но никто не понимал их языка. Константин, разговаривая с моравскими послами, очень обрадовался, что речь их близка языку солунских славян, из которых он происходил. Византийский император Михаил, выслушав посланцев Ростислава, приказал Константину составить грамматику для славян. И Константин с большой радостью принялся за столь нелегкое дело. Природный ум, обширные знания очень помогали ему. Сначала он записывал звуки, общие у славян и греков. И сделал это греческими буквами: их уже видели и знали славяне. Знаки он делал простыми и удобными для письма, они у него получились четкими и красивыми. Родились и новые буквы, их не было у греков: Б, Ж, Ю, Ш, 3, Ц, Ч, Щ, У, Я. Сорок три буквы, оставленные Константином для потомков, хороши и изящны для письма и чтения, а европейские народы, не имеющие своего алфавита, а использующие латинский, до сих пор страдают от неудобств. Так, например, звук "ч" по-немецки передается четырьмя буквами, по-английски и по-французски — тремя. Звук "щ" англичане и французы изображают четырьмя буквами, а немцы пишут семь букв.
Мефодий оказался первым учеником Константина, и вместе они стали переводить книги для просвещения славян.
Похоронен Константин Философ, принявший в конце жизни монашество и получивший новое имя — Кирилл, в Риме, в храме Климента. Недалеко от стен Колизея стоит этот храм, где хранятся мощи Святого старца, найденные Кириллом (Константином Философом) в Херсонесе. Рядом с Климентом Кирилл и похоронен.
Мефодий пережил брата на тринадцать лет, неся знания славянскому народу, а окончил свой жизненный путь в моравском городе Велеграде в апреле 885 года.

Крепкий сон Зенона

Выходец из Херсонеса, Зенон правил Византийской империей двадцать лет (в конце V века). Начинал он свою карьеру начальником особого исаврийского отряда императорской гвардии. Могучий мужчина, красавец и кавалер, сильный и смелый, гуляка и повеса Зенон стал любимцем своих солдат и придворных женщин. Одни боготворили его, другие благосклонно относились к лихому гвардейцу, третьи обожали и искали с ним знакомства и дружбы. Баловень судьбы и императорского двора, Зенон широко и открыто улыбался всем — начальству и подчиненным, друзьям и врагам. Однако многие и побаивались его не только за богатырскую силу и отвагу, но и за различные смешные выдумки и розыгрыши, на которые Зенон был неистощим. Он мог одинаково хитро подшутить над простым солдатом и знатным вельможей, сам оставаясь в стороне, будто это не его проделки. Конечно, все громко смеялись над потерпевшим, знали, чьих рук это дело, но молчали, боясь тоже попасть во внимание статного командира, а над гвардией ни у кого не оказывалось желания пошутить. Так и сходили Зенону все потехи, вносившие искру веселья в скучный и сонный быт императорского двора. Только осмеянные затаивали змеиную злость, поджидая момент, чтобы отомстить.
Однажды высокопоставленные вельможи императорского двора, оставив дома глупых, жирных и вечно интригующих жен, развлекались в обществе милых и приятных дам. Разговор шел об отваге и мужестве мужчин, сидевших за пиршественным столом. Прекрасные дамы с восторгом смотрели на смелых и богатых государственных мужей. Особенно выделялся красноречием личный секретарь императора Васонофий, небрежно и чуть нехотя рассказывавший о своих поединках с дикими хищными зверями на императорских охотах. Зенон, конечно, присутствовал на веселом пиру, и никто не заметил, как он исчез, но вскоре опять появился за столом с легкой иронической усмешрюй на устах.
Стол ломился от дорогих и изысканных кушаний и вин. Но вот слуги подали деликатес — большое блюдо с запеченными угрями, приправленными салатами и специями. Васонофий, похваляясь своими подвигами, пододвинул ближе серебряное блюдо и вилкой кольнул увесистый кусок угря. И все онемели:
из-под вилки взметнулось гибкое тело морской мурены. Хищным ртом, ломая острые зубы, рыба вцепилась в серебряную вилку, пронзившую ее хвост. Половина пирующих упала в обморок, а Васонофий оцепенел от страха. Один Зенон спокойно встал и острым ножом полоснул по шее мурены. Отсек хищную голову и удивленно сказал:
— Как она, живая гадина, попала к запеченным угрям?
От пережитого страха никто за столом не засмеялся, только потом, после рассказов участников пиршества, при дворе поползли тихие смешки о "герое", смело охотившемся в дремучем лесу на диких животных, но испугавшемся рыбы на блюде.
Казначей императора Домн — пышнотелый, женоподобный чистюля и душка — сторонился грубого солдафона Зенона. При встрече с ним казначей подносил к лицу шелконый платок, смоченный благовониями, чтобы перебить запах пота, табака и вина, густыми волнами исходивший от гуляки Зенона. В апартаментах Домна везде разбрасывали лепестки роз и какие-то порошки, перетертые из имбиря, корицы, лаванды, и прочие зелья.
Однажды Домн чем-то отравился, часто посыпал вокруг себя пахучие пряности. На ночь он обычно отпускал всех слуг и оставался один, крепко запирал все засовы, тайно открывал ларцы, пересчитывал золото и любовался драгоценностями императорской казны.
Утром все проходившие мимо канцелярии Домна затыкали носы и с отвращением бежали прочь. Из распахнутых настежь дверей его дома исходил зловонный дух. Кто-то в порошок из пряностей подсыпал растертые дрожжи, а Домн по привычке набрал несколько горстей и бросил в туалет. За теплую ночь "хлеб" хорошо подошел и выплеснулся из ямы... Над этой шуткой Зенона, а все были уверены, что это его проделки, смеялся даже сам император.
Зенон находился в центре всех интриг и сплетен императорского дома, иногда "доброжелатели" специально передавали ему секреты и сплетни, тайно надеясь, что он может убрать с их пути тех или иных своих обидчиков, будто чувствуя в нем будущего властелина. Зенон молча, внимательно выслушивал своих добровольных рассказчиков и соглядатаев, при этом всегда помалкивая о пустяках, иногда очень важных для него и гвардейского отряда. И жил дальше весело и беззаботно, но в нужный момент закручивал интригу или интрижку с пользой для себя.
Внезапно умер император, не оставив наследника. Весь двор зашевелился, завертелся, особо энергично сцепились знатные и привилегированные, пытаясь взойти на императорский престол. Каждый из них будто рвал и тащил на себя царское драгоценное покрывало, пытаясь завернуться в него и стать во главе Великой империи. Златую тяжесть короны легко и играючи, но при поддержке исаврийского отряда, взвалил на себя... Зенон и стал самодержцем Византии.
С приходом нового императора во внутренней и внешней политике Византийской империи ничего не изменилось. Как и в другие времена, гремели войны с соседями, на территории империи вспыхивали смуты и волнения. Правительство Зенона пыталось укрепить централизованную власть, опираясь на торгово-ремесленные круги, а еще больше — на грубую военную силу. Зенон оказался слабым и безвольным монархом. Каким он был гвардейцем — гулякой и шалуном, так:дм и остался. Его ребячливость не прошла, хотя теперь в его власти оказались многие народы и земли. ]3го интересовали не государственные дела, а дорогостоящие развлечения и утехи.
Правда, правление Зенона ознаменовалось одним положительным начинанием: при нем широко развернулось строительство в Константинополе и других городах Византии. Побывал Зенон и в родном Херсонесе, где тоже сооружались новые оборонительные стены. В честь императора в каменную башню вмуровали плиту из белого мрамора с надписью на древнегреческом языке: "Самодержец кесарь Зенон, благочестивый, победитель, трофееносный, величайший, присночтимыи. Их благочестие, возревновав как во всех городах, так и в этом его городе, даровало выдачу денег, именно собираемых из мытницы здешнего викарата преданных баллистариев. На эти суммы возобновляя во спасение этого самого города и благодарствуя, поставили мы эту надпись во вечное воспоминание их царствования. Возобновлена же башня эта трудом светлейшего комитета Диогена лета 512, индикта 11-го". (Дата, указанная в надписи, соответствует 488 году нашей эры. В тексте речь идет о выделении по приказу императора денег на строительство оборонительных сооружений. Средства эти черпались из налогов и пошлин, поступавших в казну от самих херсонесцев).
Башня Зенона выглядит довольно внушительно даже сейчас, в полуразрушенном состоянии: высота 9 метров, диаметр свыше 23 метров. Обороняла она город с юго-восточнок стороны, обращенной к морскому порту. Уязвимой частью Херсонеса как раз и был портовый район, так что башня стояла в ключевом месте всей обороны города. Сложена она из больших, тщательно отесанных, прочных камней-известняков, плотно пригнанных друг к другу. И все сделано насухо, без связывающего раствора. Выглядит башня великолепно — грозно и красиво.
Через двадцать лет император Зенон погрузнел и заматерел. Прежде упругие мускулы оплыли жиром, а выпитые бочки вина сделали его лицо фиолетовым. Но игривый дух еще жил в широкой груди гвардейца, и все оставалось по-прежнему: гулянки, пьянки, розыгрыши и юные наложницы. Двор, привыкший безропотно повиноваться диктатору, терпел императора. Хотя Зенон почти всех устраивал: под шум императорских утех и гуляний многие вершили свои дела и сказочно обогащались. Но остались и обиженные, хорошо помнившие Зеноновские дикие развлечения с оскорблениями и унижением.
Жизнь и быт императора не подчинялись никаким правилам, часам и календарям. Он часто спал в течение всего дня, а когда не спал, то мог сутками не покидать постель. Его спальня соседствовала с бассейном, куда он часто вызывал царедворцев и министров и, плгвая нагишом, отдавал им указания об организации новых пиров.
Однажды состоялось очередное гуляние, и Зенон с каким-то остервенением все пил и пил крепкие вина. Васонофий часто подливал Зенону. Он вообще был лизоблюдом — пресмыкался перед императором, бесстыдно льстил ему. Пир проходил прямо в бассейне, где в прозрачной воде плавали обнаженные красавицы. Домн, растолстевший до омерзения, тоже участвовал в попонке. Его свиноподобная туша со складками жира горой возлегала на краю бассейна.
Выпив очередной кубок вина, Зенон внезапно откинулся от маленького золотого столика, где стояли яства и фрукты, и как-то неловко сполз вниз по мраморным ступеням. Открытый рот, запрокинутая голова, подвернутая нога, свисающая в воду рука — вся его неестественная поза наводила на мысль о смерти.
— Император скончался! — испуганно закричал Васонофий. Наложниц и слуг словно ветром сдуло. Гора-Домн поднялся с мраморных плит и медленно спустился к Зенону.
— Кажется, он жив, просто заснул, — прошептал Домн.
— Скончался! — вдруг твердо проговорил Васонофий, будто враз вспомнил свои обиды на Зенона. И накипевшая за долгие годы злость яростно заклокотала в секретаре императора.
— Да, ты прав, он подох, — тут же согласился обрадованный Домн и добавил: — Ведь слуги уже понесли эту страшную весть по дворцу!
Через несколько минут первые любопытные стали заглядывать и бассейн, но, увидев голого императора, распластавшегося на ступенях вниз головой, тут же смущенно отворачивались и уходили, чтобы дальше передать ужасную новость.
Васонофий тут же распорядился принести носилки, и они вдвоем с Домном уложили тело Зенона.
— Он же теплый, а вдруг проснется? — испуганно шептал Домн.
— Молчи, выбор сделан: он будет крепко спать от выпитого вина, надо только побыстрее его похоронить.
— Да, но...
— Без всяких "но", отдавай распоряжения слугам!
Все было сделано быстро, ни у кого не возникло подозрений, правда, похороны проходили без пышного церемониала. Лишь когда Зенона уже замуровали в склеп, по дворцу поползли слухи, что похоронили кесаря заживо.
Вот так нелепо погиб император Зенон. По рассказам византийских писателей, однажды он напился до такого состояния, что противникам кесаря не составило большого труда убедить окружающих в его смерти. Императора заживо погребли. Легкая смерть — в крепком сне Зенона.

Знак Анастаса

Весна 988 года выдалась в Таврике ранней и звонкой. Солнце щедро озаряло землю и море теплыми лучами, в горах таяли снега, и прозрачные ручьи собирались в шумящие реки и водопады. Уже в марте кизил обильно желтел в лесах, а миндалевые ветви трепетали ранними цветами. Тонкий, нежный аромат источали подснежники, фиалки, крокусы.
Русская рать из Киева во главе с князем Владимиром Святославичем появилась у града Корсуня. Летописец Нестор в "Повести временных лет" так передает события:"... В 6496 году (988 году по современному летосчислению — ВА.} пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на той стороне у пристани, в расстоянии полета стрелы от города. Владимир же осадил город. Люди в городе стали изнемогать, и сказал Владимир горожанам:
"Если не сдадитесь, то простою и три года".
Князь не мог похвастать военными успехами, как его отец, славный воин Святослав. Но Владимир был умным и дальновидным политиком, сумевшим языческий русский народ окрестить, породнить и приблизить к христианской Европе, где уже почти тысячу лет поклонялись Иисусу Христу. Но все это еще предстояло сделать, а сейчас князь раскинул свой походный шатер перед Корсунем и держал военный совет со своим воспитателем и дядей Добрыней. Это с ним молодой Владимир правил Новгородом, потом, собрав богатую дань с новгородских купцов и бояр, подался в Скандинавию, где за звонкое золото нанял варягов и пошел походом на Киев. Он сверг с княжеского престола брата Ярополка и утвердился единовластным правителем Руси, объединив разрозненные княжества.
Храбрый Добрыня помогал князю и стал одной из легенд Киевской Руси — гусляр, сказитель, добрый и щедрый молодец, былинный боец на богатырских заставах, умный советчик. Он стал правой рукой Владимира, ходил с ним в походы, помогал решать государственные вопросы. Надежным и верным товарищем был Добрыня Никитич князю Владимиру.
— Штурмом не взять Корсунь, — оценил Добрыня толстые и высокие стены, оглядывая грозный город, застывший среди синих морских бухт.
— Будем насыпать землю вровень со стеной, — решил Владимир. — И тогда ратники переметнутся в город и овладеют им.
Воины тут же принялись исполнять приказ князя: стали подносить камни, землю, стволы деревьев, сухую траву — все, что попадалось под руки. А со стен города летели в дружину стрелы и копья, защитники крепости поливали осаждавших кипятком, горячей смелой, а ночью, сделав подкоп под стеной, уносили землю в город.
— Застрянем надолго мы здесь, князь! Дружина редеет, а подмоге из Киева придет нескоро, нужно подумать, каким другим способом можно ваять ромеев?
— Не тужи, дядя, успех будет эа нами! — успокоил его Владимир.
И словно в ответ на его слова утром следующего дня к русской охране у княжеской палатки прилетела стрела, пущенная из-за крепостной стены Корсуня. Красная ленточка трепетала на оперенье стрелы. Русский воин подобрал стрелу, а на ней, замазанное воском и медом, висе.' о приклеенное письмо, для надежности еще завязанное тонким шелковым шнурком. Стрелу принесли князю, он развернул письмо и прочитал греческий текст (Князь Владимир был образованным и знал несколько языков); "Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобой с востока".
— Вот видишь, дядя: грек Анастас подал о себе знак, а ты волновался, что мы не возьмем Корсунь! — обрадовался князь Владимир и приказал. — Поскорее ищите рядом колодцы и гончарные трубы, подающие воду в Корсунь. Теперь ромеи сдадутся, посидев пару дней без воды, на скорый дождь в этом крае надежды мало.
Посмотрев на небо, князь Владимир произнес еще такие слова: "Если это сбудется и мы возьмем Корсунь, сам приму крещение!"
Корсунь, оставшись без воды, сдался через пять дней. Русичи ворвались в город, но особо не бесчинствовали, пограбив население лишь для испуга, чтобы сидело смирно и тихо.
Князь Владимир Святославич овладел Корсунем (Херсонесом) и крестился здесь, впоследствии он был причислен к лику Святых эа обращение Руси в христианство. Русский народ назвал его Владимиром Красное Солнышко. Князь Владимир был незаурядной личностью. Он сумел религией объединить восточнославянские племена.
Владимир был схож со Святыми, изображенными на византийских иконах: резкие сухие черты вытянутого лица, рано облысевшая голова, круто скошенные плечи и тонкие, причудливо изогнутые брови. И в то же время — славянская удаль, словно расцветшая на языческом поклонении Огню, Воде и Солнцу в зеленой кипени лесов, жизнелюбие, богатырская удаль и молодечество озаряли веселой улыбкой его уста, умные глаза. Он был ровен и доброжелателен со всеми людьми.
Зачем Владимир овладел Корсунем? Отсюда он станет угрожать Царьграду, и византийский царь Василий вынужден будет отдать сестру Анну замуж за Владимира. И он, русский князь, достигнет родственного и политического союза Руси с Византией, о чем давно мечтали в Киеве. Ведь Византия была одним из могущественных государств в Европе ~ богатая, высококультурная и образованная, а языческая Русь еще сидела в лесах и болотах. Многие знаменитые королевские дворы Европы мечтали о таком союзе, но не получалось. И вдруг "рожденная в пурпуре" — жена варвара-язычника!
В то время Византию раздирали междоусобицы. Царю угрожал Вард Фока, византийский полководец, задумавший примерить "красные сапожки" — стать властелином государства. Он поднял мятеж и захватил многие земли. И тогда напуганный царь Василий направил в Киев послов во главе с митрополитом Феофилактом, ставшим потом главой древнерусской церкви. На переговорах выделились три идеи: принятие христианства на Руси, брак Владимира с "багрянородной" Анной, военная помощь русских Византии.
Дружина русов объединилась с войском греков и разбила зарвавшегося Фоку. Князь Владимир крестился в Корсуне, женился на Анне и отправился в Киев. Вот как повествует Нестор: "После всего этого (крещение и женитьба в Корсуне — ВА.) Владимир взял царицу и Анастаса, и священников корсуньских с мощами Святого Климента, и Фифа, его ученика, взял и сосуды церковные, и иконы на благословение себе".
Грек Анастас, непоколебимый проповедник веры в Христа, давший стрелой знак Владимиру, закопченный от понтийского солнца, с худыми руками и длинными перстами, постоянно крестящийся, стал и в Киеве заниматься проповеднической деятельностью. Анастас пустился с Добрыней Никитичем в поход и помог ему окрестить несгибаемый Господин Великий Новгород.

Крещение князя Владимира

Князь Владимир Святославич — с большими синими глазами, русой окладистой бородой, с добрым и мудрым взглядом, благородной и статной фигурой силача — князь стольно-киевский, отважно ходивший в яростные бои во главе русских богатырей, был незаурядным правителем и дальновидным политиком. Он завершил объединение восточнославянских племен и главный орудием его политики стала религиозная догма. Начал с язычества, и в центре Киева, на холме, установил для поклонения народа деревянную статую главного княжеского и дружинного бога Перуна с серебряной головой и золотыми усами.
Русичи в то время стали грозной силой. Их боялись византийские императоры. В 988 году княжеская дружина взяла Херсонес, северный форпост Византии. Вступив победителем в Херсонес, Владимир тут же отправил послов в Царьград с требованием выдать за него Анну, сестру императоров Василия и Константина.
Византийские правители дали согласие на брак только при условии крещения князя. Анна в сопровождении пышной свиты прибыла в Херсонес. Ее встретили с царскими почестями и поместили в городской дворец. Анна, византийская принцесса, венценосная и звездная, ясная и гордая, словно богиня красоты, с радостью познакомилась с князем Владимиром.
Дворец царевны-невесты стоял против храма Святого Апостола Иакова, а за ним находились палаты Владимира. И вдруг жених ее внезапно заболел и лишился зрения. Ужав об этом, византийская царевна сразу пришла навестить и утешить Владимира.
— Великий князь, могучий и доблестный, это Бог христианский разгневался на тебя, что ты, язычник, решил жениться на царевне-христианке. Прими крещение, и Божеское Провидение вернет тебе зрение!
— Если сказанное тобой исполнится, то воистину велик Бог христианский! И я сейчас же повелю крестить себя в Херсонесе!
На священный ритуал был вызван из Константинополя епископ.
День выдался удивительно тихий и торжественный. В солнечном сиянии неба словно отражалось мерцание зеленой, сине-голубой, сиреневой, багровой, кирпичной смальты берегов Херсонеса с белыми домами, красными черепичными крышами, мраморными статуями и колоннами, зелеными купами деревьев. Золотой крест пурпуром сверкал над храмом, где епископ совершал таинство крещения. Как только Великий Владимир опустился в мраморную купель и епископ возложил на него руку — у славного князя глаза очистились, и он прозрел.
Великое чудо сильно подействовало на сопровождавших его славян, и они все до единого последовали примеру стольного киевского князя. А затем совершилось бракосочетание Владимира и Анны. Князь Владимир, ярый язычник, прозрел физически и морально, приняв веру христианскую, спасая себя и свое отечество от слепоты в прямом и переносном смысле.
Уезжая из Херсонеса, Владимир вывез образцы византийского искусства: иконы, кресты, церковную утварь. И для знакомства русских мастеров с благородными византийскими истоками — две бронзовые статуи и квадригу, которые он поставил в Киеве на самом видном месте. Они украшали столицу до разорения ее татарами.
Владимир приказал беспощадно сокрушать языческих идолов и вместо примитивных капищ стал строить христианские церкви, предварительно окрестив киевлян (заставив их окунуться в днепровскую купель).
Объединение восточных славян под руководством Владимира создало Киевскую Русь — мощное государство, занявшее одно из первых мест в тогдашней Европе. Признание христианства государственной религией укрепило высшей религиозной санкцией авторитет княжеской власти в Киевской державе. Слава Киева как столицы огромной и могучей державы, большого и богатого европейского города, где, по дошедшим свидетельствам, стояло до четырехсот церквей и имелось восемь рынков, удивляла многих путешественников. Киев называли вторым Царьградом, западный писатель XI века Адам Бременский почитал город "соперником Константинополя, блестящим украшением Греции". Впоследствии киевский митрополит Илларион, выдающийся писатель, видный деятель своей эпохи, в своем знаменитом "Слове" так обращался к князю Владимиру:
"Встань, благородный муж, из своего гроба! ...Взгляни на город, величеством сияющий, на церкви цветущие, на христианство растущее, взгляни на город, святыми иконами освящаемый, блистающий, овеваемый благоуханным тимьяном, хвалами и пением оглашаемый".

Колокол Херсонеса

По ком звонишь ты, колокол бессонный, Кого зовешь чугунными стихами? В. Бабушкин
Я — колокол. Отлит в 1776 году в Таганроге. Медь взяли из турецких трофейных пушек. Мой дом — древний греческий город Херсонес. Я вишу на каменных пилонах близ самого моря. Зимой моя позеленевшая медь блестит белой изморозью, весной во влажных росах, летом раскаляется от жары, а осенние штормы забрызгивают ее соленой пеной.
Еще недавно, когда море укрывал густой туман, мой громкий набат звенел по округе, предупреждая корабли о скалистых обрывах Херсонеса. А сейчас я тихо созерцаю окружающую жизнь. Лишь иногда кто-нибудь подойдет ко мне, и мы вместе помолчим, вглядываясь в синий морской горизонт, или полюбуюсь мраморными колоннами античного города.
Когда родился Севастополь, я служил городу в его главной церкви — звенел над бухтами и холмами сказочного города. Было у меня еще двенадцать братьев, и мы пели колокольные песни Севастополю, и он очень радовался нашему гулкому медному гласу. Белая кипень капитанских и офицерских кителей, матросских рубашек и женских кружевных платьев наполняла собор ощущением торжества, праздника. Особенно любил я венчания, а с ними улыбки, поцелуи, счастливые взгляды.
Город строился, жил и смеялся. Морские штандарты и вымпела реяли над прелестными бухтами Севастополя. Но прогремела Крымская война. Севастополь отчаянно сражался на высоких бастионах, затопив свои фрегаты на рейде, преградив путь неприятельскому флоту. После 349 дней обороны русский гарнизон оставил Севастополь и по понтонному мосту перешел на Северную сторону. В город ворвались объединенные войска англичан, французов, итальянцев, турок. Нас, тринадцать колоколов, сняли и забрали как трофей французы. Я очутился в Нотр-Даме — Соборе Парижской Богоматери. Видел много лиц и слышал голоса знаменитых людей, живших в то время Е Париже или приезжавших туда. Все молились, а я звонил, приглашая их на свидание к Богу.
Потом Франция вернула меня домой. Президент Франции Пуанкаре написал, что он возвращает колокол России в "знак союза и дружбы". Так я снова прибыл на родину, в Севастополь. Меня сопровождало "Дело о возвращении из Франции колокола". Там же находилось подробное описание, сохранившееся па моей медной груди: "Сей колокол... вылит... святого Николая Чудотворца в Таганро... из турецкой артиллерии весом... пуд (вес колокола — 351 пуд. — ВА.) 1776 года месяца августа... числа". Было описание рисунка: "Имеет изображение — на одной стороне Святого Николая... а на другой неизвестный Святой, стоящий на луне".
Теперь живу в Херсонесе с 1913 года. Сколько жутких и кровавых дней прошло с той поры — Гражданская и Великая Отечественная войны полыхали и в древнем греческом городе. И кровь лилась ручьями. И вновь — тишина. Только призрачные тени античных граждан Херсонеса скользят по раскопанным руинам. Они скорбят о былом величии и роскоши города. Потомки не сумели сохранить и восстановить мраморный лик города, лишь откопали остатки и фундаменты дворцов, жилищ, театра, базилик — и забросили. Все стоит в запустении и пыли.
Над моей головой медленно плывут громады летучих облаков, синим светом полыхает море, и осенней бронзой чеканятся берега. В эти дни я счастлив, как и живущие здесь люди. В груди моей стучит сердце, звонкое и тяжелое, будто с неба падает глас гулких громов.
Но порой накатывает тоска, когда льют дожди или сыплется снег, и никто не приходит ко мне поговорить и исповедаться. Медный мой лик покрывается зелеными слезам!, и ржавой плесенью.
В холодной бурной ночи появляется незримая тень черной чайки. Она дергает за короткий фал, привязанный к моему бронзовому языку, и над штормовыми валами раздается набат по всем погибшим в темных глубинах воды. И души их чайками взлетают над гремящим 1 валами. Сечет их колючий снег, рвет мокрый ветер. Плачут и мечутся чайки над стонущим морем. И вместе с ними рыдает моя бронзовая душа, будто тоже рвется к вечному покою.
А сколько еще веков буду я тревожным и мятежным .слухом Херсонеса, бередя своим звоном далеких предков и соотечественников?
И какая меня ждет кончина?


 


Перепечатка и использование любых материалов с сайта, без письменного разрешения запрещена