Начальная   Карты    Форум    Фотогалерея   Библиотека   Снаряжение   Походы   Погода 
К Оглавлению
От автора
Мыс Айя. Был ли Гомер в Тавриде?
Ай-Тодор. Разговоры в зимнем море.
Ай-Петри. Обитель ветров.
Бойка. Предательство.
Большой каньон. Серебряный дворец (Сказание Туара).
Водопады Крыма. День рождения.
Демерджи. Огни Исар.
Долгоруковская яйла. Капище пещеры Ени-Сала 2.
Караби-яйла. Первоиследователь.
Кара-Даг. "Несси" в Крыму.
Качи-Кальон. Скит Анастасьи.
Кизил-Коба. Кизилкобинцы - древние жители пещеры.
Козьмо-Дамиановский монастырь. Напои меня, родник!
Керкинитида. Письмо Апатурия.
Мангуп. Голос готов. Потомок императора.
Неаполь скифский. Суд царицы Амаги. Стрелы Скилура. Скифы и царь Дарий. Ров потомков слепых. Погребальная дорога в Герры.
Палеокастрон. Поэзия ученого.
Пантикапей. Могила Спартака. Вал царя Асандра.
Парагильмен. Письма эмигрантки.
Роман-Кош. Серебряный олень.
Сокол. Мы встречаем Новый год.
Старый Крым. Защитник Каффы - князь из Газарата.
Сююрю-Кая. Пещера-призрак.
Учан-су-Исар. Мы идем по Таракташу.
Херсонес. Присяга Ксанафа. Меч Диофанта. Климент I и Херсонес. Константин Философ в Херсонесе. Крепкий сон Зенона. Знак Анастаса. Крещение князям Владимира. Колокол Херсонеса.
Чертова лестница. Засада по дороге на Харакс.
Чатыр-Даг. Черепа Чатыр-Дага.
Чуфут-Кале. Мавзолей Джанике-ханым. Встреча с Фирковичем.
Эски-Кермен. Осадный колодец.
  Палеокастрон. Поэзия ученого.

Палеокастрон

Воскресенье выдалось моросящее и сумеречное. Низкие облака повисли над городом. Море дымилось. Хорошо открыть книгу и сидеть у камина с горящими поленьями, курить трубку, думать, сочинять. Но что-то — ему нет объяснения — словно дальнее и нежное пение скрипки со смутной и чудной музыкой — ближе к лесу, ближе к снегу дотянуло и сорвало, как одинокий лист, и, вскочив в троллейбус, уезжаю на Палеокастрон. Как в Грецию Байрон! Название этого исара — Палеокастрон — переводится с греческого как Старая крепость и очень влияет на твое настроение, придает да» е печали, давно ушедшим дням, прожитым годам чистое и слабое сияние, рождает новые мечты, рисует романтические картины.
Путь не долог, в поселке Никита на остановке "Школа" схожу. По тропинке поднимаюсь к Никитским скалам, медленно миную их, вспоминая j былых спортивных сражениях по скалолазанию. Но все кануло и ушло навсегда в бледную ледяную даль. По кручам, по осыпям, по хвое лезу вверх в облака.
Склон Южного берега здесь сланцевый, но с Никитской яйлы откололась когда-то серия известняковых блоков. Они сползли вниз и вмялись в сланцы таврической формации. Гигантские обломки, громадные скалы и утесы, перевернутые ступени уступов с изорванными и иззубренными краями, трещинами, развалами — точно циклопы бушевали здесь, изломав камни и истоптав подстилающие сланцы и накопления суглинисто-щебенистого делювия. И на древнем поле битвы застывший лик Земли — молчаливый и печальный. И замершие облака.
Тропинок по пути вдоволь — глухих и натоптанных, выбираю удобную и ведущую к вершине исара. Густая сосновая сфера выгибается, вытягивается, выстраивается стеной, и отблеск зеленого сияния кружит и топит меня в хвойном эфире, пахучем и липком аромате. В изумрудной мгле исчезло небо, не видно обрывов Никитской яйлы и горы Авинды, да и белый столп Палеокастрона скрылся под завесой леса. Чтобы не проскочить мимо Палеокастрона и не оказаться на более высокой ступени оползневого рельефа, нужно прижиматься к скалам и каменным россыпям. Они и выведут на гребень известнякового зубца. Взобраться на вершину Можно справа или слева по неглубоким кулуарам — промоинам в сланцах. Вот сосновый полог отодвигается — и я на вершине исара.
Пока я лез, облака протянуло, туда, за хребет яйлы, в северную муть степей и Сиваша, и умытое небо дохнуло синей вечностью.
Взгляни, мой друг, какая даль морская, какая ширь земная и воздух бездны голубой! Остановись, душа, отдохни, осмотрись. Ведь так приятно очутиться вдали от сутолоки, увидеть чистый и влажный осенний простор, горы и море, деревья и облака, услышать тихий и торжественный хор земли, воды и неба. Посидеть на краю мирового пространства...
От Палеокастрона осталось очень мало. Время, люди, природа разрушили Старую крепость, и только догадываешься о фундаменте стен, что едва прорисовываются в земляном покрове. Куски битой черепицы и посуды — керамики можно еще найти ни уступах обрыва. Этих целых когда-то глиняных сосудов касались руки моего далекого пращура. Мыслил ли он, что думать, вспоминать и говорить о нем будут через 1000 лет? Вряд ли, а впрочем?..
Верх скалы венчает крохотная ровная площадка на тридцать шагов. Главный оборонительный пояс Палеокастрона обращен к северу, в сторону седловины, откуда исар и был уязвим. Стены примыкали к отдельно стоящему крупному скальному зубу, ставшему природным бастионом, фланкирующим обе куртины. Северный рубеж сильно разрушен, нижние ряды кладки в один — три камня еще видны в западной и восточной частях куртины. Вход в /крепление находился на западном фланге и был не шире калитки. С наружной стороны к нему вела лестничная кладка в несколько ступеней. Площадка на вершине наклонена к северу. С нее постоянно идет слое почвы, а с ней и культурного слоя. Поэтому обломки кувшинов, чашек, мисок встречаются за пределами укрепления. На трех фрагментах черепицы археологи нашли ремесленные знаки с греческими буквами. Набор керамики и панцирная кладка боевой стены с известняковым раствором относят Палеокастрон к группе средневековых исар. Палеокастрон слишком миниатюрен, чтобы быть независимым опорным пунктом, и, наверное, входил в систему укреплений Гурзуфа или Ялтинской котловины. А возможно, стоял в паре с крепостью Рускофиль-Кале на мысе Мартьян. Палеокастрон мог служить отличным наблюдательным пунктом, повисшим над дорогой Ялта — Гурзуф, а старый путь, наверное, проходив: на том уровне, что и современный.
С вершины Палеокастрона разворачивается панорама от Аю-Дага до Ай-Тодора. Отсюда, когда с моря ползет гонимый южным ветром туман, можно наблюдать довольно яркое явление. Напор тумана с моря усиливается и уходит дальше к яйле. И одинокая скала Палеокастрона плывет среди белесых клубов. В это время с обрыва Никитской яйлы северный ветер сметает тяжелые тучи. Они опускаются в сторону моря. В единоборство вступают два воздушных потока — напористый южный и степной — северный ураганный. В узком промежутке, как застывшая молния среди туч, торчит зубец Палеокастрона. Колдовство воздушных потоков создает впечатление, будто вы летите над сказочным ущельем, ухватившись за бороду колдуна. А внизу ползут юркие жуки, у которых загадочно светятся огромные глазища. Это на шоссе в тумане снуют машины, включив фары. Картина впечатляет грандиозностью и фантастичностью.
Вдали над Ай-Петри торжествует феерия белого тумана, где вдруг блеснет солнце и разольется розовый цвет над Ялтой и голубой — над тяжелыми пластами моря. Темной зеленью сочатся сосновые леса. Мрак, как черный снег, валит с яйлы, с горы Авинды.
Еще час, и морской туман поднимается выше. Северные тучи опускаются вниз. И все тонет во влажных клубах. Рядом сосны и громада камней Старой крепости.


Поэзия ученого

Лев Васильевич Фирсов закончил Московский университет. По собственному желанию уехал в Магадан, где работал начальником геологической партии,заместителем директора Северо-Восточного научно-исследовательского института АН СССР. Там же онсоздал лабораторию геохронологии. Другой его любовью, своеобразным полигоном отработки и проверки научных методик радиоуглеродного датированиястал Крым. С ним он надолго связал свою судьбу,используя для поездок отпускное время. В КрымуФирсов занимался археологией, наукой, которую считал непосредственным продолжением четвертичной геологии.В 1963 году Л. В. Фирсова пригласили в Институт геологии и геофизики Сибирского отделения АН СССРи он переехал в Новосибирск, где тоже создал лабораторию четвертичной хронологии. Работа ее тоже ос-новывалась на применении метода радиоуглеродного датирования. И вплоть до 1970 года он почти каждый сезон приезжал в Крым, участвовал в раскопках и самостоятельно исследовал средневековые укрепления. Талантливый ученый, крупный специалист в области геологии, он имел хорошую зарплату, но, не в пример многим своим коллегам, Лев Васильевич не стал приобретать автомобиль, дачу, строить частный дом, доставать путевки в престижные санатории, а стал приезжать на Южнобережье в дни отпусков, нанимать за свой счет рабочих и производить археологические раскопки. В Крыму он познакомился и сблизился с известными специалистами-археологами П.Н.Щульцем,О.И.Домбровским, А.Л.Якобсоном. Стал работать вместе с ними в полевых экспедициях, археологическихразведках и раскопках. Льва Васильевича отличалиотсутствие предубеждений, стереотипов, трезвый,скептический взгляд на вещи, жгучее желание познать непознанное. Он не робел перед авторитетами, был независим в суждениях, прямо и аргументированно отстаивал свою точку зрения, критиковал исследователей за допущенные ошибки, неточности, принятие на веру не подтвержденных фактами гипотетических построений, приверженность устоявшимся и не всегда обоснованным взглядам.
В результате его неустанной работы в Крыму в научных изданиях стали появляться научные статьи по археологии. В прекрасной и интересной краеведческой серии "Археологические памятники Крыма" был издан его путеводитель "Чертова лестница".
Очень тщательно, долгими днями и месяцами, Лев Васильевич обследовал и обрабатывал развалины южнобережных исар – средневековых крепостей. В его большую монографию о них вошло обширное введение о Крыме и 25 глав, где описываются отдельные исары или их комплексы. Предлагаемые читателю очерки дают широкую картину жизни горной Таврики в средневековую и отчасти в античную эпохи и приближают нас к пониманию исторических судеб Южного берега Крыма. Ценность публикуемых очерков повышают многочисленные и очень наглядные рисунки, выполненные автором с большим знанием дела и талантом: общие виды гор и крепостей, чертежи планов, разрезов, строительных остатков, рисунки керамики и прочее. Лев Васильевич был не только геологом и археологом, но и прекрасным художником!
К сожалению, Лев Васильевич не успел закончит эту большую работу. После его смерти друзья и жена сумели издать монографию "Исары" – очерки истории средневековых крепостей Южного берега Крыма. Эта книга вышла в Новосибирске. Очерки ее читаются с большим интересом и увлечением: ведь кроме специальных археологических сведений, они насыщены размышлениями об истории Крыма, написаны легким поэтическим пером.
Лев Васильевич писал и стихи о Крыме, они включены в его книгу. хорошую память оставил о себе ученый, геолог, археолог, художник и поэт. Его имя вошло в созвездие певцов Крыма, которые свою жизнь, свой труд посвятили изучению и прославлению волшебного края. Мы, потомки, должны помнить о них. И нам бы постараться, чтобы вместо шаблонных и безвкусных названий улиц городов, таких, как Оборонная, Танковая, Гужевая, Тупая и других, или вместо серий номерных микрорайонов была увековечена память об ученых, художниках, археологах, геологах и других талантливых людях, прославивших прекрасный полуостров. Вот несколько поэтических строк Л.В.Фирсова:

Яйла

На север – скат к предгорьям, не крутой,
На юг – обрыв с карнизами, зубцами,
Бездонная лазурь – над головой,
Плато в бороздках-каррах – под ногами...
От Судака до Ласпи пролегла
Гряда известняков, а дальше – море.
Пустьынна каменистая Яйла,
(-
Безлесно травянистое нагорье –
Ландшафта удивительный пример.
За ней под солнцем Южный берег млеет,
Но этот климатический барьер
И смысл рубежный для него имеет:
Преградой были сотенносаженьи
Обрывы для кочевничьих вторжений.

Буковые леса

Чудеснее не знаю я лесов,
Чем буковые, осенью, на склонах.
Причудлива фантазия стволов,
Распороты лучами света кроны.
Под легким дуновеньем трепеща,
Лиан донизу повисают плети,
шнуры-побеги цепкого плюща
Бока утесов заплетают в сети.
Лежит листва, пушистее ковров,
шуршащим слоем, золотисто-бурым,
Из-под нее в венцах зеленых мхов
Блестят на солнце валунов тонзуры.
И, словно из хрустального бокала,
Струится воздух с прелью листьев палых.

Алушта

берега лежит и с двух сторон
Ее сухие окружают реки,
Поэтому немытой, Алустон,
Алушту называли греки.
В шестом столетьи царь Юстиниан
Здесь основал одно из укреплений,
С тех пор ушли в небытия туман
Без малого полсотни поколений.
Дома – модерн, вполне курортный вид,
И тут же – башни генуэзской Лусты..
Такое сочетанье говорит,
Что свято место не бывает пусто.

Синий браслет

Развал камней, бой глиняных корчаг,
Обломки амфор, пифосовы днища,
В углу – золой заполненный очаг,
Две – три монеты на полу жилища –
Невзрачный хлам средневековых лет.
След прошлой жизни, бытия изнанка.
Но брызнул синью извитой браслет...
Да не вчера ли здесь прошла гречанка?
И, в знак надежды, символом любви,
Стеклянный обруч наземь положила.
Верни ее, ушедшую яви
Живою, Клио! Слышишь?.. Грудь заныла:
Дошел из слоя мертвых черепков
Привет, призыв из глубины веков.

Аю-Даг

Медведь-гора со множеством имен:
Бараний Лоб, Биюк-Кастель, Камелло,
Айя-Дагы – пометки всех времен.
Ее святой назвать бы смысл имело.
В подножиях – десятка полтора
Древнейших и недавних поселений,
Киновии, часовни, хутора,
А на вершине – стены укреплений.
Деревьев тень скрывает диабаз,
С уступов скал – чарующие виды,
А издали гора ласкает глаз,
Как символ поэтической Тавриды,
Полна загадок, как сама святая,
История полуденного края.

Древовидный можжевельник

Как древний Див приземист, узловат,
Растет из скал бесплодных еле-еле
Не кипарис, но кровный, дикий брат
Урод корявый – крымский можжевельник.
Засох, изрублен, молнией разбит,
Истерзан в схватке с острыми камнями,
Смолистый ствол искручен, перевит,
Расклинил щели цепкими корнями.
Одна лишь ветка хлещет на ветру,
Еще живет, забытая судьбою,
И тень дает в полдневную жару,
На неба синь клочком набросив хвою.
В борьбе за жизнь не пасть, а устоять –
Какой же силой надо обладать!

Мир, стертый туманом

Зубец скалы был в прошлом обнесен
Стеной в два роста стражником-солдатом –
Блокпост дорожный, Палеокастрон,
Висящий над крутым лесистым скатом...
Порой весь мир безжалостно сотрет
Покров морского плотного тумана,
И кажется, твоя скала плывет
Над ним, как по безбрежью океана
Гнилая корабельная доска –
Последний шанс, подарок мореходу...
Защемит сердце дикая тоска,
И тяга к человеческому роду
Прорежется сильнее и сильней.
Всех бед нам одиночество страшней.

Таврские каменные ящики

Века над Симеизом шелестят,
В картину жизни вносят перемены,
Но все еще незыблемо стоят
На Кош-Кая древнейшие дольмены,.
Возведено впритык, к ребру ребро,
Каре из плит – могильный тесный ящик,
»трих прошлого хранит его нутро –
Лежит в нем тавр, далекий дикий пращур.
Под слоем щебня – скорченный скелет,
Десяток гладких раковин каури,
Лощеный кубок, бронзовый браслет
И бусины египетской глазури –
Сокровища убоги и скромны,
Но только им обычной нет цены.


 


Перепечатка и использование любых материалов с сайта, без письменного разрешения запрещена